Глава 4. Иллюзия безопасности.

      Мюнхен встретил ее мрачной серостью мощеных улиц и понурыми лицами кровососов.       Нора ненавидела Японию за беспорядочное управление, склоки и хаос, но Германия была квинтэссенцией унылого вампирского бессмертия. Люди подчинялись, не смотрели в глаза и роптали перед властными господами, а вампиры упивались своей силой и потихоньку тлели в своих красивых холодных домах.       Цикл подчинения и угнетения, нежизнь и несмерть. Замкнутый круг природного насилия.       Лест Карр находил в этом нечто изысканное. Блеклое европейское солнце избегало его владения, и этот полумрак стал постояльцем в пустых пыльных коридорах. Когда звенели цепи, обвязанные вокруг слабых человеческих шеек, он поднимал очередной бокал нежной детской крови и выпивал до дна.       Нора только морщилась, воротя нос. Она была извращенкой среди тонких ценителей – предпочитала кровь зрелых сильных мужчин приторной сладости юных тел.       В очередной раз приехав погостить в Мюнхен, она оставила при себе все нелестные комментарии. Лест щебетал что-то о политике, о новых законах, о приобретенной недвижимости и вкуснейших кровяных батончиках, идею для которых он позаимствовал у Урда во время пребывания в России. - Никак не могу привыкнуть к его политике, - он поморщился, слушая, как ливень бьет по стеклам. – Довольные лица людишек меня раздражают.       Нора едва успела попасть в поместье, когда начался вселенский потоп. Дождь хлестал по крыше, пригибал кроны деревьев. Гроза гремела в пасмурном небе, вспышками молний пронзая серое полотно. - Его политика имеет смысл, раз позволила вернуть стабильность и покой в общество. Урд молодец. Он не зря столько времени проводил среди людей, - она пожала плечами и крепче укуталась в плед. Лест не разделял ее пристрастия к поиску комфорта и только фыркал на свернувшуюся в кресле вампиршу. - Кажется, я обратил тебя не до конца в свое время, - он усмехнулся и отпил еще крови. Бледный, запуганный ребенок, с которого сцедили этот бокал, тихо дрожал в углу. – Ничто человеческое тебе не чуждо, Вайпер. - Я твое позорное отродье, - Нора отсалютовала ему бокалом терпкой крови и сделала большой глоток. Тепло разлилось по ее телу и слегка вскружило голову. Она давно не пила свежей крови.       Она пребывала в Германии какое-то время раз в десятилетие, это было их традицией.       Они с Лестом охотились на беженцев, устраивали пирушки, делились новостями своей вампирской жизни и иногда – совсем редко – вспоминали человеческую. Он был очень немолод, чего нельзя было сказать по его миловидному детскому личику. Нора все еще помнила его чудовищную силу и безумную, жестокую жажду крови. Забавно, но из всех аристократов своего вампирского родителя она опасалась более всего.       Они не были близки, но упорно создавали иллюзию обратного. Иллюзия семейной близости. И извращенная, гнилая суть этой связи.       Вампиры в большинстве были нелюдимы, подозрительны и до невозможности сварливы. Такой была и Нора. Такой был и Лест. Он был высокомерным, властолюбивым и эгоцентричным засранцем, готовым на любые низости и интриги, чтобы урвать самый вкусный кусочек бессмертного вампирского торта. Ему была чужда семейственность и преданность. Как и ей.       Нора считала, что все самые гнусные вампирские личности были таковыми и до обращения. Плешивой собаке волком не бывать. - Он слишком полагается на покорность людей. Когда он будет расслаблен, система изживет себя, и никто не успеет подавить восстание. Все будет в точности как с Японией, помяни мое слово…       Лест спорил сам с собой, потому что Нора предпочитала молчать в ответ на его вызывающие реплики. С ней временами было скучно, когда она уходила куда-то в своих мысли. Он считал, что такое количество рефлексии приведет ее только к депрессии. А какая депрессия в мире, который принадлежит вам?       В поместье, кроме них, было только несколько слуг из низших вампиров. Людишки не ходили по коридорам, не царапали стены и не скулили под дверьми. Дисциплина во владениях Лест Карра была жесткой и неумолимой – за невинное, мелкое неповиновение ты оказывался на ковре у хозяина. И приговор был страшнее любых пыток. - Если бы Крул перестала выделываться и отдала бразды правления мне, я бы навел на островах порядок, - вампир мечтательно прикрыл глаза, откидываясь на спинку стула.       За окном грянул гром, и Нора выпала из полудремы, моргая. Лицо аристократа перед ней было мертвенно-бледным, красивым и безжизненным, как выточенная из мрамора скульптура. - Люди трусливы, но у них есть тепло, еда и безопасность. Они не захотят это терять, - ее голос прозвучал хрипло, и она взглянула на опустевший бокал, думая, чем бы смочить горло. - Люди трусливы, но также и глупы. Они не ценят возданных им благ. Они забывают, кто их хозяин, когда их не порют, не запугивают и не клеймят. Скот должен быть помечен, - он стрельнул глазами в сторону человеческого мальчика. В тишине комнаты она услышала, как тот испуганно икнул. Лест задумчиво подытожил: – Только кнут, моя дорогая. Никаких пряников.

***

      Ее тошнило от голода. Она провела ногтем по ряду опустевших графинов, красные разводы на стенках заставляли желудок скручиваться от боли. Один замах – и стекло разлетается в труху, встретившись со стеной кухни. Пол усыпает осколками. Она воет, оседая по дверце холодильника на холодную плитку.       Нора была сильным, немолодым вампиром. Девятая прародительница, любимица короля Германии. Ей не престало так жалобно, по-человечески страдать.       Первый этаж был устлан трупами.       Нора любила удобства, но была ленива, и множество слуг обслуживали ее комфортное существование в поместье, обеспечивая ее кровью, чистой одеждой и постелью каждый раз, когда она была голодной и уставшей. Они всегда были накормлены, защищены, их никто не запугивал и не ущемлял, но и попадаться на глаза хозяйке они не любили. Она слыла паршивым нравом, но давала им главное, что мог дать любой аристократ людям в разрозненной, разбитой войной стране, – безопасность взамен на служение. - Хозяйка?       Тонкий голосок вырвал ее из сна, и она приоткрыла один глаз. В полумраке сверкнул красный.       Кацу заглянул в спальню, как всегда тихий, но с безутешной надеждой на светлом детском лице. Он был самым младшим в поместье, его родители погибли в завалах, когда вампиры только начали наступление на города. От захвата и порабощения в Сангвинеме она спасла его случайно, решив забрать к себе, как домашнюю зверушку.       Мальчишке дозволялось пребывать в ее покоях почти все время. Иногда ночью он пугался своих глупых детских кошмаров и засыпал, свернувшись в ее кресле. Каждое второе воскресенье он пек для всех в доме маленькие уродливые блинчики.       Его кровь она не пила. Он брал книги из ее кабинета, просил перевести непонятные слова, а потом читал ей вслух на ломаном английском. Нежные вампирские уши не могли вынести таких пыток, и она его прогоняла. А мальчика в доме любили. Он явно крепко приложился головой в завалах и был недалек, но не глуп, и знал, когда следует закрыть рот. - Хозяйка, я испек блинчики… - Поздравляю, - Нора проворчала и вяло моргнула. Манящий сон не схлынул. – Что тебе надо? Они из крови? Я не буду их есть…       Кацу потупил взгляд. Иногда он пытался накормить вредную хозяйку человеческой едой, на что остальные слуги только вздыхали и качали головами. Он был на особом счету, но никто не мог представить, чтобы вампирша даже ради него давилась сладкими подгоревшими уродцами.       И все же в тот день под дверью он обнаружил тарелку с подношением пустой.       Слуги сдержанно улыбались, потому что маленькое одолжение хозяйки подтолкнуло мальчишку к новым кулинарным подвигам. Кацу стал чаще готовить, выуживал из ее шкафов сборники рецептов, о существовании которых она не догадывалась, и целыми днями пропадал в садах, окружавших поместье. Там был домик садовника, между зарослей смородины и небольшой теплицей, где ребенок постигал великое искусство приготовления пищи.       Он пропадал там, когда это случилось.       Первой была Нана, молоденькая горничная. Она помнила, что хозяйка, вернувшись со службы, любит спать на чистых простынях, и осторожно проскользнула в покои тем ранним утром. К завтраку Сузуми, старшая горничная, нашла ее тело, выпитое досуха, напротив хозяйской двери.       Среди слуг прокатился панический шепот. Хозяйка никогда не убивала никого в доме, пока они по очереди сдавали кровь и пополняли запасы. Прикасаться к ним она считала ниже собственного достоинства.       Нану закопали слуги на заднем дворе. На следующее утро Нора увидела в окно ванной свежую могилу под поредевшей к осени яблоней.       Она скрывалась в покоях несколько суток, не высовываясь даже по ночам. Ждала, пока утихнет странная, новая, чуждая жажда. Крови хотелось до дрожи, до трясучки, до полуобморочного состояния, и высосав из Наны все без остатка, она только убедилась в этом. Что-то было не так.       Нора знала свое тело, оно не предавало ее уже много веков. Она изучила каждую кость, каждую родинку, ее пульс был идеально выверен, ее дыхание было контролируемо, ее сердце подчинялось без трудностей, а жажда стала управляемым орудием.       Этот голод, эта животная, безумная нужда словно не принадлежала ей самой.       Она сдерживала себя, старалась больше спать, заперла дверь, надеясь, что убитая девчонка достаточно запугает слуг и они на некоторое время оставят ее в покое. Их хватило почти на неделю. - Госпожа…       Даичи. Высокий, с хорошими сильными руками, шрамом через все лицо и яркой, насыщенной молодой кровью. Она учуяла его по запаху, сидя на коврике перед ванной. Желудок скрутило – скрутило горло. Она сипло зарычала, хватаясь за шею, когда услышала, как дернулась ручка двери.       В замочную скважину скользнул ключ. Сузуми получила его однажды, как говорят люди, на всякий случай. Нора не знала, что это будет за случай, когда слуги захотят проникнуть в ее покои без разрешения, но предполагала, что это будет связано с вампирской инквизицией и свержением власти.       Скрипнула дверь, отворившись. В ноздри ударил запах – сильное, молодое тело и горячая кровь, пульс, бьющийся под кожей.       Хрустнул дверной косяк, когда она вцепилась в него рукой. Нора скользнула в спальню, тенью прокатилась по темноте, непривычной человеческому глазу, и сбила парня с ног. Он издал тихий испуганный вздох, прежде чем она крепко закрыла ему рот. Нора не любила крики. И она не любила показывать собственную слабость.       Хлопнула дверь. Клыки вонзились в плоть. Она жадно пила, глоток за глотком животворящая кровь лилась в нее, волной жар проникал в кости, мышцы, и растворялся без следа.       Опустив голову и скуля, она раскачивалась взад-вперед, сидя на высохшем, мертвом теле. Насыщение не наступало.       На протяжении следующих суток умерло еще трое. Еще двое, боясь за собственную жизнь, сбежали из поместья. Их вряд ли ждала завидная участь – лагеря ЯИДА был далеко, а вампирские патрули были беспощадны.       Сузуми молча скручивала чистые полотенца и подносила к хозяйской двери графин с кровью, пока сервант не опустел. Она была глуховата и немолода, седина тронула ее виски. Это была простая работящая женщина с мужем и детьми, погибшими на войне, и она всегда смотрела хозяйке в лицо. Нора это уважала. Этот взгляд снился ей еще неделю после того, как она предрассветным утром прижала горничную к стене и выпила из нее жизнь.       Дом опустел. Слуги прятались в своих комнатах, но дверей и замков не хватало надолго. Когда живот скручивало очередным приступом жажды, Нора выла, сопротивлялась, удерживала себя, и ее тоже не хватало надолго.       Когда Кацу вернулся в поместье из сада, порог был измазан кровью. Он наступил ботинком, брови дрогнули, из заледеневших пальцев выпала корзинка с ягодой. Обессилевшая и обезумевшая от голода, вампирша распласталась на последнем человечке посреди богатого холла. Вокруг царил хаос – разбитая посуда, полосы когтей на стенах, порванные полотна картин. Качалась люстра над ними. - Хозяйка?       Нора моргнула. Рыжие волосы разметались по ее плечам, когда она услышала голос и вскинула голову.       В ноздри ударил запах молодой крови, но он уже не кружил голову. Она оторвалась от бледного высушенного тела, облизала губы и посмотрела на ребенка. Он смотрел в ответ – со смесью ужаса и безутешной надежды. - Хозяйка… - Уходи, - она прохрипела и стрельнула глазами в сторону двери. – Это приказ. Убирайся.       Свобода была опасной, вседозволенность не защищала, не укрывала от других монстров. Но здесь и сейчас монстр был один. - Вон…       Ее голос был слаб, но ее жажда утихла. Для этого благословенного покоя в голове и теле, наконец обретенного, потребовалось выпить досуха двенадцать человечков в течение недели. Двенадцать маленьких, слабеньких душ, многие из которых даже не сопротивлялись. На их лицах читалась благодарность за продленную жизнь, за кров и иллюзию счастья и быструю смерть. Это был практически дар, если бы она могла себя убедить.       Кацу сделал шаг к ней, и Нора оскалилась. Мальчишка не понимал. Он был тупым ребенком с ушибленной головой. Никакого страха, никаких инстинктов, способных уберечь его. Только этот щенячий нежный взгляд, в котором не утихает вера.       Как будто сама эта вера оскорбляла ее суть. Она хищник, он жертва. - Пошел прочь, Кацу…       Он вздрогнул и ударился плечом о стенку. Вера дрогнула, но не иссякла. - Пока твои ножки целы, - она зашипела, - пока я не вырвала их из твоего тельца… - медленно, угрожающе скатываясь с последнего трупа. Последнего. Мальчишку она вышвырнет вон быстрее, чем сорвется.       Он наконец отступил, сделал крохотный шаг назад. Нора выдохнула. Тень ребенка растворилась за порогом. Запах крови скрылся вместе с его напуганными глазами.

***

      Прощаясь со сдержанным европейским изыском, Нора решила завершить путешествие визитом в Россию. Отчасти это было простое сиюминутное желание, но в остальном – ее пакостная натура. Лест с таким негодованием рассказывал о порядках, установленных Урдом в своем королевстве, что ей так и захотелось вкусить этих российских, слишком либеральных, на его вкус, ценностей.       Она всегда проще относилась к людям. Когда ее обратили, она первое время с трудом отказывалась от прелестей человеческой жизни, но время шло, и ее привычки начали утихать.       Слабости смертного тела не могли сравниться с мощью, которую даровало бессмертие.       Новые возможности окрыляли, словно глоток свежего воздуха после густого, затхлого зловония. Вместе с отравленной кровью Лест подарил ей право жить так, как того хочет она, без оглядки на правила и манеры. - Медленнее, - когтистый палец впился в точку пульса на ее шее, пока ладонь сжала горло, перекрывая доступ к воздуху.       Потребность дышать, питать обновленный организм кислородом еще долго мучала ее. Нора не могла привыкнуть к приглушенному стуку сердца, к легким, которые теперь стали просто еще одним бесполезным человеческим органом. Удушье пугало ее, вводило в панику, однако перебарывать ее с каждым днем получалось все лучше.       Нора впилась ногтями в нежную кожу истерзанного человечка, сжала зубы, клыки больно царапали десны. Люди умирали у нее на руках как мухи, быстро и безостановочно. Привыкание к жажде выявляло в новорожденных вампирах их слабости, хрупкость духа, отсутствие силы воли и дисциплины, но она училась хорошо, хоть и не безошибочно. Лест гордился тем, какой материал подобрал.       Ему нравилось с ней возиться. В ее глазах, окрасившихся кровью, блестел азарт, подпитанный неожиданным, новообретенным ощущением могущества и безнаказанности. Это чувство находило в нем отклик.       Спустя века, конечно, Нора владела собой и своей жаждой. Голод был привычной помехой, утоляемой без проблем и угрызений совести, но и без фанатизма. Некоторые помешанные в Сангвинеме устраивали кровавые пиры, расчленяя человеческих детей и развешивая их иссушенные трупики на фонарных столбах. Развлечение для тонких ценителей, коим она не была.       Одним из подобных ценителей, к своему несчастью, она обнаружила Ферида Батори. Эпатажный умник с манией величия, души не чающий в молодой крови и чужих муках. Как хорошо, что она казалась ему скучной и безрадостной компанией. И как плохо, что они служили воле одной Королевы.       Если Господь существует как некое мерило духовной святости, Нора верила, что для Батори уготован отдельный ото всех котел, где его будут драть черти вплоть до нового пришествия. Больной ублюдок.       Поезд дернуло. Она стукнулась виском о стекло и поморщилась, выпадая из полудремы. Было нечто в рейсах дальнего следования, что влекло ее: это мерное постукивание колес, качка, сменяющиеся пейзажи за окном и бесконечная дорога, кажется, опоясывающая весь земной шар.       Ей нравилось, какое умиротворение навевали на нее поезда. - Остановка десять минут, - сообщила проводница с небольшим акцентом, стуча каблучками мимо дверей купе и бросив на нее один короткий взгляд. В нем виделось лишь легкое опасение.       Эти люди были сыты, здоровы и относительно довольны своей жизнью. Урд хорошо поработал над этой страной.       Нора выбралась из поезда, ворча и потягиваясь. Вокруг стоял лес, уже плотные кудрявые кроны скрывали за собой облака. Здесь пахло весной, солнце понемногу прогревало землю, листья набирались зеленью. Вокруг на мили ни души, только пыхтящий состав вагонов и скрипучие рельсы.       Перрон пустовал. Смертные в их времена нечасто пользовались поездами: в королевствах к их свободе относились гораздо строже, чем в России. Проводникам и начальнику поезда не разрешалось без крайней необходимости покидать рабочие места. Скорее ради их безопасности, думала Нора. Урд молодец.       Когда подул ветер, она прикрыла глаза и прислушалась к звукам леса. Легкий щебет птиц, далекое журчание ручья, свист ветра в вершинах деревьев. Идиллия и покой чистой, девственной природы.       Потом все замолчало, на секунду или две. Нора открыла глаза. Облака ползли над ее головой.       Звуки замерли, как замирает все живое перед хищником. Ее снова коснулся ветер – уже с другой стороны. По краю платформы скользнула тень.       Ее спасла только ее бессмертная кровь.       Она позволила себе эту мысль, мечась между деревьев, скрывших от глаз пустой перрон и поезд, уходящий через несколько минут. Тень следовала за ней, неумолимо и нечеловечески быстро.       Глаза вылавливали препятствие за секунду до того, как она обходила его. Тень не отставала. След в след. Один вдох за полсекунды. Кровь, кажется, забилась у нее в горле.       Хищник, преследующий жертву. Монстр, преследующий вампира.       Виды вокруг не менялись. Не было ни открытого пространства для маневра, ни преимущества неожиданности, ни плана. Только многократное, подавляющее ощущение чужого превосходства. Чувство опасности, беззащитности, страха.       Острая необходимость спасать свою жизнь, свое конечное-бесконечное тело.       Когда ей показалось, что оно будет вечно гонять ее по лесу, время кончилось и чужое терпение вместе с ним. Ее сбили с ног одним плавным, мощным ударом. Верхний слой почвы сняло, как скальпелем кожу. Треснул камень, об который ее приложило спиной. Несколько деревьев с грохотом согнулись, и щепки, как иглы, посыпались на землю.       Она не успела насладиться последними крохами свободы. Ощущение полета быстро сменилось твердой рукой, сомкнувшейся на шее. Она повисла на ней, хрипя, затылок жгло от жара, а ощущение липкой крови на руках, которыми она вцепилась в тело напротив, было отвратительным. Ощущение ее крови. - Тише, Ленора, - сладкий голос, как мед, лился ей в уши, горло и ноздри, как патока или смола, выжигающая слизистую, забивающая поры и дыхательные пути. Нора разлепила глаза и увидела черноту.       Сердце глухо упало в груди, скорее по памяти, чем по потребности. На нее смотрели глаза, предвещающие смерть. - Риг Стаффорд… - прохрипела Нора, еще раз дергаясь в его хватке. На бескровном лице не дернулся ни один мускул. Выверенная до миллиметра гримаса холодного дружелюбия, пугающая ее до чертиков, казалось, стала еще шире при виде ее содроганий. - Ленора Дюпон, очень рад тебя видеть. Ты выглядишь чудесно, - клыки сверкнули перед ее лицом, как бы невзначай. – Путешествуешь? Занятное дело, пока мировые лидеры не устроили еще одну войну, не правда ли?       Из ее горла не вырвалось ни звука, когда он внезапно отпустил ее. Она с грохотом упала на землю.       Казалось, его это повеселило: то, с какой неуклюжестью и смирением она подобрала под себя ноги, даже не пытаясь встать. Он воткнул каблук сапога прямо рядом с ее бедром, выглядя веселым и беззаботным. Нора знала, что одним таким движением он мог бы разломать ее таз. - Ты тоже не тратишь время зря, - она просипела, осторожно поднимая глаза.       Это суть всех хищников, умных хищников. Когда ты видишь рыбку покрупнее, твоя самоуверенность и спесь быстро сходят на нет. Ты либо крутой, либо живой. Третьего не дано. А Норе нравилось быть живой. - Да, ты заметила, - его лицо просияло, хотя она не верила этому лицу ни на секунду. Возможно, он снял его с чьего-то тела и теперь гуляет в нем, как в медицинской маске. – Я увлекся одной занятной идеей, которая кажется мне довольно прогрессивной. Она переворачивает саму нашу суть, суть нашего существования здесь после перевоплощения. Тебе не кажется это странным, что мы являемся конечной формой человеческой жизни? Ты никогда не думала, что может быть что-то за гранью нас…       Это было тем ощущением, когда кто-то установил таймер на поясе смертника вокруг твоего живота и ждет, пока свершится высший суд. Нора чувствовала, словно вокруг ее шеи затягивается петля. Или будто ей медленно вскрывают череп.       Его слова не имели значения. Сайто мог бы пересказывать ей Библию, все равно из его уст это звучало бы как смертный приговор. - …в этом случае все мы – лишь часть большой цепочки. Но звенья цепи идут с обеих сторон, не так ли? Ты так не думаешь, Ленора?       Она моргнула. Лес вокруг снова издавал звуки, и теперь ей казалось, что эту иллюзию безопасности тут создал он сам. Чтобы усыпить ее бдительность.       Чтобы зарезать барашка, нужно его успокоить. - Я думаю, что достаточно настрадалась за две жизни. Надеюсь, после меня не останется ничего… - Нора увидела, как Сайто наклонил голову, в черных глазах проскользнул намек на любопытство. Она пожала плечами, игнорируя предательскую дрожь. – По крайней мере, ничего сознательного.       Мышка и мышеловка. Возьми сыр и утоли голод. Иллюзия безопасности. Барашек перед убоем.       Но Сайто наклонил голову еще ниже. Черная челка упала на его глаза, которые на мгновение прищурились от довольства. - К сожалению, - его голос прозвучал утешающе мягко. Мягко скользнула рука за пояс, откуда он вынул небольшой кожаный сверток. – У меня на тебя другие планы…       Нора увидела, как сверкнул солнечный луч, скользнувший по лезвию клинка.       Барашек перед убоем.

***

      Кроули охотился.       Вся его жизнь была охотой – за честью и славой, за подвигами, за девичьими сердцами. В конце концов, за смертью. Батори настиг его, как Божья кара, и увлек в мир греха, соблазна и вседозволенности. Он находил в этом нечто прозаическое. Ферид был демоническим отродьем на его плече, в то время как другое плечо занимала устаревшая, хваленая рыцарская честь.       В конце концов, он был крестоносцем: честь не была для него пустым звуком даже спустя восемь веков.       Он неплохо помнил человеческую жизнь. Там были походы, грандиозные битвы, товарищи, которым он доверял свою спину.       Все, что было непозволительной роскошью среди вампиров. Правила – пустой звук, моральные принципы – переменная, зависящая от потенциальной выгоды.       В этом смысле Юсфорд и поныне находил смертных очень приятными в общении – простые и глупые, но гораздо более чуткие души, еще не омраченные развращающей силой бессмертия.       Смертные не лишены были невинной, чистой романтичности.       Кроули знал многих женщин на своем веку. Некоторые были безупречны, но скучны, другие завлекали умом, третьи харизмой. Со многими он был близок. Женщины не скупились на ласку, пока он был бравым рыцарем, столь хорош собой, порядочен, благороден. Став вампиром, он лишь преумножил свое обаяние и беспощадно пользовался им, чтобы скрасить бессмертную скуку.       Хорн и Чесс были его личной свитой, поддерживающей в нем низменное мужское начало. Красивые, верные, охочие до ценного внимания своего господина. Его совесть молчала, когда он развлекался с ними, ведь никто никого не обманывал: их интересовал только он, его интересовала их преданность.       Но были другие женщины.       Была Крул Цепеш, маленький монстр с невинными глазами. Он ненавидел и восхищался ею, как и большинство аристократов. Слишком надменная, чтобы действительно привлекать, и слишком хорошенькая, чтобы лишний раз не засмотреться. Чудовище с ангельской мордашкой.       И еще была Нора Вайпер. - Пей.       Гордая и невыносимо упрямая. В этом уж они могли соперничать. - Не буду, - она даже не шевельнулась, даже глазами не стрельнула в его сторону.       Кроули возвел глаза к потолку. Лениво покачивалась люстра, слабо шуршал сквозняк по искусному паркету. На столе стоял графин со свежей кровью – он охотился, нашел несколько бродячих подростков и осушил их. Свежая, чистая, живительная кровь, и Нора воротила нос, как породистая кошка от мраморного стейка. - Ты голодная.       Он увидел, как она скривилась на этих словах. Часть его удовлетворенно отметила это выражение лица. - Без любопытных справлюсь, - женщина ощерилась, даже не повернув головы. – Убирайся. Тебе здесь делать нечего.       Он выждал несколько секунд, вздохнул и опустился на диван перед ней. - Ты не безрассудная идиотка, Нора. Хоть представляешь, как это выглядит? – он наклонил голову, пытаясь разглядеть хоть толику разума в ее лице. – Что будет, когда заметят другие? Когда заметит Цепеш? Если это свяжут с пропадающими в столице аристократами…       Они были знакомы не первое столетие. Там были войны, эпидемии и инквизиции, навсегда оставшиеся периодами самой высокой популяции вампиров. Смерть ожидаемо привлекала тех, кто не прочь на ней поживиться. С точки зрения социальной биологии, их вид был модифицированными стервятниками. Они пожинали смерть и рождали из нее нечто новое, нечто более совершенное. Хищник с вершины пищевой цепи, взращенный из жертвы с самых ее низов.       И они делили часть своих бессмертных жизней пополам. Недолго, непостоянно. Но бесконечные дороги, связанные однажды, когда-нибудь сходятся снова. - …то решат, что я ем прародителей на завтрак?       Она, наконец, посмотрела на него. Рыжая, со злобными глазами на исхудавшем лице. Теперь, когда Кроули собрал все кусочки своей тревоги в цельную картинку, ее странности были очевидны. - Или похищаю их и консервирую, запасаясь на зиму?       Он усмехнулся, найдя это действительно смешным. То, как Нора старалась поддерживать в себе обычную ярость, спорить, держать лицо, было занимательным, даже милым в некоем извращенном смысле. Если бы не одно «но». - Ты бесполезна на поле боя.       Он увидел, как изменилось ее лицо.       О, да. Таким нежным голосом. Давай еще подеремся.       Ее зрачки сузились, Нора подалась вперед и открыла рот, чтобы шипеть и плеваться ядом, но Кроули сделал короткий вдох и отрезал: - Я уже все видел, - голос твердый; воспоминание о перепалке в холле заставило его скривиться. – Ты не можешь себя защищать. Ты не регенерируешь. Ты теряешь концентрацию из-за боли. Я буду вынужден делать работу за двоих и спасать твою задницу.       Кроули видел момент, когда она сдержала себя, чтобы не кинуться на него. И он прекрасно понимал ее желание влепить ему по морде. Но ему нужно было, чтобы она также поняла его.       Он встал, в два широких шага обошел стол и присел перед ней на корточки. Просторная гостиная перед его габаритами съеживалась, а Нора с ее гордой осанкой и взглядом сверху-вниз казалась просто тлеющим клубком гнева. Когда он посмотрел ей в глаза, за огнем и упрямством, казалось, прятался старый человеческий страх. - Я не знаю, что это, - она сказала без прелюдий.       Кроули кивнул. От нее пахло кровью, болью и усталостью. Нора была не из тех, кто вредит себе намеренно. И не из тех, кому нравится чрезмерное страдание, кто меланхолично плачет у окна и рассуждает о вечных муках тварей божьих. Страдания никому еще не помогали, если только вы не Иисус Христос.       По крайней мере, она больше не убегала и не сражалась с ним. Это малоперспективное занятие – мериться силами с кем-то, когда у тебя едва хватает воли, чтобы не скулить от боли. - Хорошо, - он положил руку на ее предплечье туда, где заканчивался бинт. – Тогда расскажи мне.