Глава 2. Микаса.

Микаса горела от стыда и злости. Разумеется, ей не привыкать получать нагоняи от капитана, только вот с тех пор, как ее повысили в звании, его придирок стало куда меньше. Не то чтобы она отвыкла, но… …в этот раз он сорвался на нее заслуженно. Несмотря на все оправдания, что она пыталась лепетать, лишь бы не выглядеть идиоткой (и, скорее всего, от этого в глазах Леви еще больше ей казалась), Микаса прекрасно отдавала себе отчет: запутайся они в воздухе во время схватки с титанами, обоих бы ждала смерть. Это было недопустимо. Ни для кадетов, ни, тем более, для нее – примера для подражания, гордости подразделения, сержанта. К чести капитана, как следует на нее прооравшись, он не стал назначать отработку: и Микаса, закипая от того, как легко он от нее отмахивался, и правда подумывала пойти к Ханджи и потребовать справедливости, даже если справедливость будет заключаться в том, что вместо сна она будет драить котлы. Решив, что Ханджи скорее посмеется и резонно скажет, что раз уж капитан отработку не назначил, значит, не заслужила, Микаса направилась в свою комнату. Теперь она у нее была отдельной – хоть по размерам и наверняка меньше, чем у офицеров. Как относиться к этому уединению, она пока не знала: Саши под боком иногда не хватало. И все же скучать ей не пришлось. Не успела она зайти, как в комнату постучал кадет: Ханджи вызывала к себе со срочным поручением – их с капитаном отправляли передать какие-то важные документы и вещи Хистории. И вот, спустя сутки, они вдвоем скачут по протоптанным лесным дорогам, останавливаясь лишь чтобы дать передохнуть лошадям (иногда Микасе кажется, что это действительно так – капитан толком и не ест, как будто ему это не нужно так же, как сон). И, разумеется, останавливаются они и на ночлег: о чем она знала заранее, ибо лично крепила свернутую палатку к седлу, но все равно была огорошена внезапностью команды капитана. – Приведи коня в порядок и устраивай палатку, – бурчит Леви, как будто бы и не уставший. Если бы не чуть сильнее залегшие тени под его глазами, она бы и не поняла, что поездка сказалась и на нем. Слишком уж он отстранен и холоден – как всегда, как будто все эти житейские мелочи вовсе его не трогают. Как будто не он раздражается из-за любой грязи, орет до хрипоты на кадетов, стоит им подвергнуть себя ненужной опасности, и не он несколько раз лежал в лазарете, перемотанный бинтами после схваток с титанами. В том числе – когда-то и из-за нее. Микаса вздыхает, привязывая коня к дереву и аккуратно снимая с него седло. Что бы про капитана (да и про весь их отряд, вышедший героями) ни говорили, кому как не им знать, что все они – люди. Да, закрытые, да не желающие показывать слабость, но все-таки люди. И ничто человеческое им не чуждо… к чему бы эти ее странные рассуждения ни были. Покормив коня, она принялась раскладывать и устанавливать палатку; капитан, тем временем, принес веток и стал разводить небольшой костер. Справедливости ради, учитывая, что поехали они вдвоем, палатки им хватило бы и одной – да только капитан всегда предпочитал спать отдельно, за редким исключением, когда в экспедиции была любящая помучить его Ханджи; и уж у кого-у кого, а у Микасы озвучить подобное, сколь бы рациональным оно ни было, язык точно не повернулся бы. Кадеты – отдельно, офицеры – отдельно. Пускай она сейчас и находится где-то посередине. Оставив разогревать еду на костре, капитан быстро устанавливает собственную палатку: Микаса, хоть и давно знает большую часть тонкостей, все равно с интересом смотрит, как быстры и точны его движения. Словно и правда, не устал совсем. Каша начинает закипать, и она снимает ее с огня – аккуратно удерживая обе банки, пока мужчина не приближается и не усаживается на сваленное дерево чуть поодаль от нее, будто бы удерживая небольшую дистанцию, то ли в рамках приличия, то ли субординации ради. Микаса, наконец, начинает жевать. День был слишком долгий. Начавшее зябнуть тело немного согревается – после ужина всегда становится легче. Единственное, на что она не рассчитывает: что ночь оказывается слишком уж ветреной и холодной, так что спустя час дремы тело отказывается игнорировать этот факт и трясется что есть силы, сводя на нет все попытки завернуться в проницательно захваченный с собой свитер и потуже закутаться в одеяло. Да чтоб его. Вздохнув, она отбрасывает одеяло, зная, что эта битва проиграна. Все, что ей остается – выйти к догорающему костру и подбросить пару небольших веток, чтобы тот ожил. Озябшие руки не слушаются, но спустя несколько минут она подкладывает пару деревяшек покрупнее и подкатывает бревно ближе к огню, сильнее кутаясь в недостаточно теплую ткань свитера. Становится чуть теплее. Микаса подумывает о том, чтобы вытащить спальник из палатки и попытаться устроиться прямо у костра. Громкий треск одного из поленьев и гулкое завывание ветра, продирающее насквозь, ставит огромный крест на ее планах: когда Микаса поднимается, чтобы вернуться в палатку и переждать, из соседней палатки появляется хмурое лицо Леви. – Аккерман? – недовольно цедит он. – Чего не спишь? Она поджимает губы и зябко ежится: – Уже иду, капитан. Голос, впрочем, выходит несколько слабее, чем ей хотелось бы. Да и рассчитывать на то, что он не поймет, с чего она посреди ночи поперлась к костру, да еще и в свитере, мог бы только кадет. Знающий его дня два, от силы. Прищуренные и явно изучающие ее глаза капитана служили явным тому доказательством. Он недовольно вздохнул и приоткрыл для нее вход в палатку. – Заходи. Хоть этого и стоило ожидать, Микаса замерла. Он же не?.. Леви нахмурился. Подождал еще пару секунд. – Аккерман, – угрожающе позвал он, и ее ноги, наконец, начали двигаться. Не сожрет же он ее, в конце-то концов? Столько раз были на вылазках вместе. И все-таки было страшновато. Микаса даже не поняла, чего именно боялась: он ведь толком ничего не сказал. Только и сама она дурой не была, прекрасно понимала – учитывая, что замерзла, скорее всего, предложит спать вместе. Так, как они обычно спали с Эреном и Армином в общих экспедициях. И все-таки думать о том, что сейчас она ляжет с неприступным капитаном… было странно. Пока она думала, Леви откуда-то вытащил запасной спальник и соединил его со своим. Еще одет – заметила Микаса. Судя по небольшой догорающей лампадке сбоку, возможно, читал какие-то документы. Или книгу – хотя с книгой, если подумать, она его ни разу не видела. Интересно, он их читает вообще?.. – Раздевайся и ложись, – пробурчал капитан. Вот так просто: как будто само собой разумеется. Впрочем, оно и разумеется, они ведь солдаты – только Микаса почему-то чувствовала себя донельзя неловко. Даже с Конни и Сашей ночевать в палатке было не так волнительно. Ну, или было – но именно, что так. Не больше уж точно. – Капитан... Вы же мужчина, – выдавила она жалобно, и ей захотелось дать себе ладонью по лицу или, по крайней мере, спрятать лицо в шарф, который она честно оставила в казарме, пытаясь делать взрослые, разумные шаги, раз уж ее повысили в звании. Ответственность, все-таки. Леви одарил ее обжигающим взглядом исподлобья. В голове внезапно всплыли слова Ханджи, которые она так некстати услышала перед тем, как их с Леви отправили доставлять эти несчастные документы. Вот и виновница ее неловкости – что вот мешало ей промолчать тогда?.. – Какая наблюдательность, – процедил мужчина, сцепив руки на груди. Но не уходить же? Микаса и сама не может объяснить, с чего мнется сейчас как девчонка, как будто первый раз в экспедиции. – Но я не... Это ведь как-то... неловко, – сдавленно бормочет она, обреченно понимая, что неловко отчего-то потому, что это именно он. Конечно, если бы так лечь предлагал кто-то другой, вроде Жана, у кого явно в ее сторону имеются симпатии, она бы тоже напряглась. Но по другим причинам и, наверное, сильнее. Разрастающейся неловкости – в том числе благодаря ехидному взгляду капитана – это, впрочем, все равно не отменяло. Леви сжал переносицу и прикрыл глаза – очевидно, думает, за что ему такое счастье. А что она может сделать, если и правда неловко?.. Да, они все солдаты, но с капитаном наедине ночевать не каждому доводилось, и вообще... Есть в этом что-то... Закончить мысль Леви ей не дает. Цедит: – Ты же спала бутербродом с Йегером и Арлертом, в чем проблема? – его голос звучит ровно, но щеки все равно вспыхивают. Они ведь ей как братья! И назвал еще так, "бутербродом..." – Это другое! – тут же обрывает она, слишком уж поспешно, как будто боится, что он подумает что-то не то. А вдруг и правда подумает? Если к Эрену у нее долгое время и правда было что-то вроде затянувшейся детской влюбленности, то Армин всегда был ей братом: мудрым и понимающим. И вообще, какое ей дело, что он там думает? Но дело есть. Леви отпускает переносицу: – Тц. От возмущения она едва не цыкает ему в ответ. – Ладно. Если тебе так будет проще, могу приказать, – говорит он вполне спокойно, будто бы сжаливаясь. Только Микасе от этого становится еще хуже: теперь ноет самолюбие. Он складывает руки на согнутых коленях и расценивает ее молчание как согласие. То, как он отдает приказ, впрочем, заставляет ее возмущенно вдохнуть. – Раздевайся, – не оставляя пространства для споров, отрубает он. – Как?! – Микаса прижимает руки к груди, будто бы готовясь защищаться. – Медленно и эротично, – ядовито отвечает капитан, и ее сердце на мгновение уходит в пятки. – Как хочешь, Аккерман, какая мне разница? Она медленно выдыхает, пытаясь взять себя в руки. Наконец, спустя несколько секунд, убедившись, что ее голос, по крайней мере, не будет предательски дрожать, она уточняет: – Я имею в виду, насколько раздеваться. Леви, уже успевший вновь уткнуться в бумаги, поднимает на нее удивленный взгляд. Она чувствует себя дурой: ну конечно, нужно снимать все. Как будто она первый раз так спит. Хотя технически… – Все, кроме рубашки и нижнего белья, – наконец, отвечает капитан, и снова опускает взгляд, будто бы вовсе не смущенный происходящим. Даже обидно. Потупившись, она неловко стягивает с себя свитер и штаны. Тело внезапно ощущается слишком горячим – уж согрелась так согрелась, а может, у него тут и правда хитрость какая припрятана, чтоб не мерзнуть? Чувствуя, что ноги едва слушаются, она неловко выпутывается из штанин и, насколько может, быстро складывает одежду в стороне, после чего юркает в спальник. По крайней мере, с этим покончили. Теперь… Микаса сглатывает, понимая, что Леви отложил бумаги в сторону и потушил лампаду, начав расстегивать рубашку. Даже в темноте она знала, как пылают ее щеки, и попыталась отвести взгляд – отворачиваться полностью не позволяла уязвленная гордость; как будто она мужчину впервые видит, в конце-то концов? Покончив с последней пуговицей, капитан аккуратно складывает рубашку и устраивает в стороне – там, где уже покоится китель. Его руки тянутся к брюкам… Микаса готова сгореть со стыда. Стриптиз он ей решил устроить, что ли? Знает ведь, что она смущается – только дурак бы не понял. Или, может, специально издевается? Дак вроде не должен – сколько она его знает, садизм Леви, конечно, не чужд, но только когда овчинка явно стоит выделки. Точно не их случай. К ее облегчению, расстегнув ремень, он откладывает его в сторону и идет к спальнику: решил остаться в брюках, понимает она. В груди ноет благодарность и чувство вины – знает, что он не любит мятую одежду, да и когда есть возможность согревать друг друга, не спят люди в штанах, предпочитая минимальный комфорт и полноценное тепло другого тела. И все-таки, Микаса наконец чувствует себя спокойнее: да, ей нервозно от того, как капитан выверенно устраивается рядом, касаясь своим плечом ее плеча – ее бедро чувствует шершавую, отглаженную ткань его брюк, пропуская через себя электрический разряд. И все-таки ей, наконец, спокойно: просто потому, что этот маленький жест дал ей подтверждение – это все тот же капитан, которого она знает. Не в меру строгий, но безукоризненно следящий за своими солдатами. Он вздыхает – она скорее чувствует, чем слышит; его бок до безумия теплый, даже горячий. Микаса не знает, что дальше: повернуться на бок и обнять? Слишком интимно. Повернуться к нему спиной, чтобы он обнял ее сзади? Не сильно лучше. Щеки опять пылают. В животе странной пружиной дергается предвкушение… Леви переворачивается на бок, принимая решение за нее. Она моргает, утыкаясь взглядом в его крепкую – несмотря на его рост – спину. – Прижимайся, спиной я точно не кусаюсь, – бурчит он раздраженно, и Микаса медленно переворачивается на бок, не решаясь сократить расстояние. Взгляд падает на небольшую кипу бумаг в углу – она с запозданием понимает, что он, скорее всего, не успел дочитать их из-за нее. В горле привычно встает комок. Она медленно выдыхает и неловко сокращает расстояние. Возможно, ей кажется, но капитан вздрагивает вместе с ней – уж в том, что она задрожала, почувствовав, как грудь уткнулась ему в спину, Микаса не сомневается точно. По всему телу будто разряд прошел: кто бы знал, что близость к офицеру в полевых условиях может ощущаться так? Руки, лежащие на собственных боках, впрочем, ощущаются неудобно и нелепо. Леви чуть отклоняется назад, прижимаясь поясницей к ее животу, и безапелляционно берет ее ладонь в свою, располагая ее на своем животе. Она честно старается не думать о том, что чувствует несколько шрамов подушечками пальцев, и что то, как с каждым вдохом он едва заметно двигается, ее почему-то волнует. Самую малость. Ощущение его стоп, все так же аккуратно протискивающихся между ее ног, чтобы дать больше тепла, отвлекает ее от этих мыслей. Микаса только сейчас понимает, что из-за всех этих переживаний хоть большая часть тела и согрелась, про самое главное она забыла. Леви определенно соображает куда лучше нее. Вздохнув и, окончательно признавая собственное поражение и отмахиваясь от уязвленного самолюбия, она утыкается носом ему в затылок. Тепло. Приятно – укороченные волосы мягко щекочут кожу. Капитан, тем временем, и бровью не ведет. Или, по крайней мере, даже не вздрагивает – потому что лица она его видеть не может. С губ само собой срывается тихое "Спасибо". В груди теплеет – ведь и правда же, притащил ее сюда, когда мог проучить и оставить мерзнуть, а уж у Хистории ее поставили бы на ноги. Но нет – цыкнул да уложил рядом, толком не наорал даже. И Микаса уверена, сделал бы так с любым солдатом – разве что, в части "не наорал" она не так уж уверена. Окрыленная далеко не первым осознанием того, что несмотря на внешнюю холодность, капитан вовсе не является сухарем, каким его любят рисовать, она сильнее прижимается к нему, будто бы вкладывая в это объятие свою благодарность за все те годы, что они прошли бок о бок. Рука незаметно скользит по полоскам шрамов, и, находя в себе дерзость устроиться чуть удобней, Микаса сдвигает ее выше, проводя ладонью по солнечному сплетению и, наконец, чувствуя его пульс. Твердый. Уверенный. Такой же, как и весь Леви, сонно думает она. Капитан цыкает – реагирует на ее "спасибо", запоздало понимает Микаса. – Спи, Аккерман. Ей хватает дерзости усмехнуться ему в волосы, прежде чем она проваливается в теплый, беззаботный сон.