Часть 3

Сон был бездонным и пустым, будто глубокий колодец.Проснулась от того, что полосы утреннего солнца легли прямо на лицо, пробиваясь сквозь щели в незнакомых шторах. Первая мысль была не «где я», а «сколько времени».На телефоне — без двадцати восемь. Довольно рано, но спать больше не хотелось. Тело, пережившее вчерашний стресс, требовало движения. Встала, потянулась. Приняла душ, стараясь смыть с себя остатки вчерашнего стресса. Оделась тщательнее, чем обычно: тёмные джинсы, светлая короткая футболка, сверху — зип-худи. Макияж наложила лёгкий, только чтобы скрыть следы усталости под глазами и чуть выделить губы. Волосы распустила и выпрямила. Сойдёт. Комнату Эммы пришлось искать методом тыка. Коридоры в утреннем свете казались менее зловещими, но более запутанными. Наконец, после двух неверных поворотов на третьем этаже, я узнала её дверь — на ней висел криво прилепленный стикер с нарисованной от руки улыбкой, явно работа Ватару. Постучала. Из-за двери послышалось сонное: «Войдите». Эмма сидела на кровати, одетая в форму, и смотрела в окно. Комната уже выглядела немного обжитой: на столе стояла её любимая кружка, на спинке стула висел знакомый кардиган — Всё, жива? — спросила я, прислонившись к косяку. Она обернулась, и на её лице расцвела улыбка — ещё немного сонная, но уже без вчерашней растерянности. — Жива. Просто пытаюсь понять, не снится ли мне всё это. — Проверочный вопрос: сколько у нас теперь братьев?, — она задумалась, начав загибать пальцы, потом махнула рукой. — Слишком много, чтобы сосчитать. Ты готова? — Пойдём искать пропитание. Мы вышли вместе. По дороге к лестнице доносились редкие звуки — где-то хлопнула дверь, издалека донёсся запах… жареного бекона? Или тофу? Сердце невольно ёкнуло от надежды на нормальную еду. Столовая оказалась огромным светлым помещением с длинным деревянным столом, за которым, наверное, могла бы разместиться футбольная команда. И самым неожиданным зрелищем в ней был Уке. Он стоял у огромной современной плиты, спина прямая, в безупречно чистой рубашке и аккуратном фартуке. Мужчина вкусно готовит? Сексуально. На соседнем столе уже выстроились в ряд тарелки, миски с рисом, супом мисо, овощами на гриле, рыбой. — Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь, словно почувствовал наш взгляд. — Садитесь, пожалуйста. Почти готово. Мы переглянулись. — Вы… это всё один приготовили? — не удержалась Эмма, глаза у неё стали круглыми. Уке наконец повернулся, поправил очки. На его лице не было ни усталости, ни напряжения, только лёгкая сосредоточенность. Выглядит супер, хочу заметить. — Это одна из моих обязанностей в доме. Завтраки и ужины по будням. — Он сказал это так же просто, как если бы сообщал, что проверяет почту. — В выходные каждый сам за себя, или мы заказываем что-то. — Это нереальный объём работы, — вырвалось у меня. — Можем мы помочь? Хотя бы накрыть на стол? Он оценивающе посмотрел на нас, потом кивнул в сторону огромной рисоварки. — Если не возражаете, можете разложить рис по пиалам. Ложка там. Мы с Эммой с почти религиозным трепетом принялись за дело. В дверь столовой в это время влетел, потирая глаза, Ватару. Он был одет в привычную одежду, но волосы торчали в разные стороны. — Утречка… — пробурчал он, а потом, увидев нас, просиял. — О! Сестрёнки! Вы уже тут! Я так рад! — Он подскочил и без предупреждения обнял нас обеих за талии, прижавшись сонной головой то к моему, то к Эмминому плечу. — Теперь завтрак будет веселее. Раньше было только братья, братья, братья. Все угрюмые. — Я не угрюмый, — раздался у входа голос. Это был Юске. Он вошёл, одетый уже в школьную форму, и его взгляд, скользнув по нам, выразил знакомое, привычное недовольство. — Я просто не выспался. И не люблю шум по утрам. Вслед за ним, беззвучно, как тень, появился Субару. Он кивнул Уке, потом бросил на стол и нас с Эммой короткий, оценивающий взгляд, сел на свой стул и уставился в пространство перед тарелкой, явно ещё не до конца проснувшись. Мы с Эммой закончили раскладывать рис и осторожно расставили пиалы перед каждым прибором. — Благодарю, — сказал Уке. Его бас звучал чуть мягче. — Софи, можешь передать мне тот поднос с тамагояки? Я потянулась за подносом, и в этот момент в дверном проёме возникли двое. Масаоми и Канаме. Масаоми был в рубашке с галстуком, немного приспущенным, и в брюках. По моему мнению, ему очень шел такой наряд, а в халате вообще огонь. Его взгляд сразу нашёл меня, и в уголках его глаз обозначились лучики лёгких морщинок — намек на улыбку. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, и быстро опустила глаза к подносу. Канаме был, как всегда, безупречен — в красивом фиолетовом кимоно, наверное?Чётки были перекинуты через запястье. Он смотрел на происходящее с видом созерцателя, наблюдающего за милой бытовой сценкой. — Запах прекрасный, Уке, — произнёс Канаме, занимая место. — Как всегда, твой труд облагораживает наше грешное существование. — Не будь многословен, просто ешь, — сухо парировал Уке, ставя перед ним тарелку. Все постепенно рассаживались. Ватару тарахтел без умолку, делясь какими-то обрывками снов. Юске хмуро ковырял рыбу вилкой. Субару медленно просыпался за чашкой зелёного чая. Масаоми что-то тихо обсуждал с Уке — вероятно, расписание или бытовые вопросы. Я взяла палочки, разломила их и взяла первую порцию риса. Он был идеально приготовленным — рассыпчатым и ароматным. Эмма рядом со вздохом облегчения попробовала суп.

***

Закончив завтрак, все стали расходиться. Эмма, покраснев от какой-то реплики Юске (он, кажется, пробурчал что-то про «не путать обувь в прихожей»), поспешила за ним. Я же собрала свои конспекты — сегодня в универе пары по психологии восприятия и цветоведению. День прошёл в привычном ритме: лекции, скетчи в блокноте на полях, чашка кофе из автомата. К обеду голова гудела от теории цвета, и я с облегчением направилась обратно, в этот странный новый «дом». Тишина в особняке была обманчивой. Открыв дверь, я сразу услышала голоса из гостиной. Не громкие, но достаточно чёткие. И один из них был незнакомым — ленивым, слегка хрипловатым, с медлительными интонациями. Я заглянула в дверной проём. Картина была… специфической. На диване, закинув руку за голову, полулежал парень. Тот самый, с обложки — Футо. Айдол в домашней обстановке. Он был в чёрных спортивных штанах и простой футболке, волосы слегка растрёпаны, и создавалось стойкое впечатление, что он только что проснулся и не планировал сдвигаться с места ещё несколько часов. Напротив него, будто на экзамене, стояла Эмма. Она теребила край школьной юбки, а её лицо было залито ярким румянцем. — …ну, в общем, да, — лениво тянул Футо, разглядывая её с неприкрытым, но абсолютно бесстрастным любопытством. — Милая. — Он сделал небольшую паузу, давая словам просочиться. — Жаль, что умом, похоже, не блещешь. Иначе бы не торчала тут, как столб, когда можно было просто уйти. Эмма, казалось, превратилась в статую из соли и смущения. Она открыла рот, но не издала ни звука. Просто стояла, и её глаза стали огромными и влажными. Вот это уже было слишком. Я шагнула в гостиную, и паркет громко скрипнул под моей подошвой. Оба взгляда устремились на меня. Футо медленно перевёл глаза, не меняя позы. В них не было ни удивления, ни вины — лишь ленивая констатация факта: «А, ещё одна». — Извините, вы здесь проходите кастинг на роль токсичного принца из дешёвой дорамы? — спросила я, положив сумку на кресло. Голос прозвучал холоднее, чем планировалось. — Потому что у вас неплохо получается. Особенно в части дешёвизны. Футо фыркнул. Не обиженно, а скорее с лёгким интересом. — О. Защитница. Здравствуй, сестрёнка номер два. Я Футо. Ты, я смотрю, поживее этой, — он кивнул в сторону Эммы, которая, кажется, готова была провалиться сквозь пол. — Софи. И да, я поживее. Особенно когда кто-то пытается самоутвердиться за счёт моей сестры. Она тебя старше, не стыдно? Он наконец-то приподнялся на локте. Его лицо, красивое и пустое, как витрина дорогого магазина, ничего не выражало. — Факты — вещь неприятная. Я просто их озвучил. — Он посмотрел на Эмму. — Она же не обиделась? Нет. Просто стушевалась. Что подтверждает мою точку зрения. У меня сжались кулаки. Но что тут сделаешь? Спорить с человеком, для которого всё вокруг — либо факт, либо помеха? Я взяла сестру за руку и мы вышли подальше от напыщенного индюка. Эмма наконец выдохнула, и из её глаз брызнули слёзы. Не истеричные, а тихие, от обиды и беспомощности. — Ну чего ты? — обняла я её, ведя к лестнице. — Ты же умная. Ты просто добрая и не ожидала подвоха. Он… он просто персонаж. Не принимай близко к сердцу. — Он прав, — прошептала она. — Я и правда стояла, как идиотка… — Он не прав. Он просто грубый и уставший, вероятно, от собственной гениальности. Забудь. И в следующий раз, если кто-то будет нести такой бред, просто развернись и уйди. Ладно? Она кивнула, вытирая лицо рукавом. Я проводила её до комнаты и, убедившись, что она более-менее успокоилась, отправилась к себе. Вещи всё ещё лежали в коробках, и я с радостью ухватилась за эту простую, понятную задачу. Распаковывала, раскладывала, вешала. Мысли потихоньку упорядочивались вместе с книгами на полке. Через пару часов захотелось пить. Я переоделась во что-то удобное — старую хлопковую майку с глубоким вырезом (ну а что, дома же) и мягкие домашние штаны, — и спустилась на кухню. И там, среди сумок с продуктами, стоял Уке. Он только что вернулся, судя по всему, и методично выгружал покупки. В свете кухонных светильников его очки и строгий профиль казались почти иконописными. Красивые мужики у Мивы получились. — С возвращением, — сказала я, проходя к холодильнику за водой. Он обернулся, и на его обычно невозмутимом лице мелькнуло лёгкое, почти неуловимое удивление. — Спасибо, — ответил он после небольшой паузы. Голос прозвучал чуть тише. — Здесь… так давно никто не говорил. — Хорошо закупились. Он кивнул, возвращаясь к раскладыванию овощей по полкам. — Да. Надо было. — Потом, будто вспомнив, добавил: — Ты уже… видела Футо? По моему лицу, наверное, всё стало ясно. Я скривилась. — Видела. И услышала. Ваш брат-айдол, похоже, прошёл мастер-класс по искусству бестактности. Эмма чуть в осадок не выпала. Уке вздохнул: — Я попросил его вернуться домой на пару дней. Но ты права. Он… специфичен. Не переживай, завтра он уже уедет на съёмки. Нос не покажет из-за работы. — Ладно, — пожала я плечами. — Главное, чтобы Эмма отошла. Вдруг Уке замер с пакетом риса в руках. Он смотрел куда-то в пространство над моей головой, и в его глазах что-то щёлкнуло — тихое, почти механическое воспоминание. — Ах, да. Именно поэтому я его и позвал. — Он опустил пакет на стол и повернулся ко мне. — Сегодня. Мы собираемся устроить небольшой праздник. День рождения Субару. В этом году ему исполняется двадцать. Двадцать. Совершеннолетие по-японски. Серьёзная дата. — Понятно. Значит, будет шумно, — констатировала я. — Будет… принято отмечать, — поправил он с лёгкой, едва заметной улыбкой в уголке губ. — Обычно мы обходимся своими силами. Но в этом году, с появлением вас… может, атмосфера будет немного иной. Уке задумался на секунду, постучав пальцем по прилавку. — Торт. Обычно мы заказываем, но в этот раз... хотелось бы чего-то более камерного, домашнего. — Он посмотрел на меня через очки, и в его взгляде читался не вопрос, а спокойная констатация факта. — Не могла бы взяться за это? Я отвечаю за основное меню, но на десерты времени не хватит. В голове пронеслась мысленная паника. Я? Торт? Мои кулинарные навыки заканчивались на бутербродах и яичнице. Но сказать «нет» сейчас — значит сразу поставить себя в положение бесполезного гостя. — Конечно, — ответила я, и голос прозвучал увереннее, чем я чувствовала. — Домашний торт... это отличная идея. Я посмотрю, что можно сделать. — Отлично, — кивнул Уке, и в его голосе прозвучала редкая нота удовлетворения. — Продукты есть. Все необходимое — в кладовой и холодильниках. Бюджет на дополнительные ингредиенты, если что-то специфическое понадобится, тоже есть. — Он сделал паузу. — И... спасибо. Я улыбнулась и задумалась, озадачил ты меня, красавчик… Он снова повернулся к продуктам, закрывая тему. Я постояла с бутылкой воды в руках, ощущая тяжесть только что взятого на себя обязательства. Торт. Для двадцатилетия. Мысль пришла мгновенно, практичная и без зазрения совести. Я же не одна тут. Я нашла Эмму в её комнате. Она сидела за учебниками, но взгляд её был рассеянным, устремлённым куда-то в окно. Видимо, всё ещё переваривала встречу с Футо. — Малышка, — сказала я, присаживаясь на край кровати. — Нужна твоя помощь. Спасение утопающего — дело рук самого утопающего, а в нашем случае — его младшей сестры. Она встрепенулась, настороженно. — Что случилось? — Уке поручил мне приготовить торт на завтра. На день рождения Субару. — Я сделала драматическую паузу. — Ты же знаешь мои отношения с духовкой. Я могу нарисовать тебе торт в десять раз красивее, чем любой кондитер испечёт, но вот испечь... На лице Эммы промелькнуло понимание, а потом — лёгкая улыбка. Она отложила учебник. — Ты хочешь, чтобы я... помогла испечь? — Я хочу, чтобы ты возглавила операцию «Сладкое возмездие», — поправила я. — Я буду твоим верным оруженосцем. Подносить муку, взбивать что надо, украшать в конце (это моя часть!). Но стратегом... стратегом будешь ты. У тебя же получалось раньше печь эти свои кексики? Она кивнула, и в её глазах зажёгся знакомый огонёк — интерес к задаче, желание быть полезной. — Да... получалось. Я даже книгу с рецептами привезла. — Вот и отлично! — Я хлопнула её по плечу. — Значит, нам нужно составить список и сбегать в магазин. Уке сказал, продукты есть, но для хорошего торта, наверное, нужно что-то особенное. Хочешь, я схожу? Эмма покачала головой, уже полностью ожившая. — Нет, я сама. Мне нужно развеяться. И... я лучше помню, где тут ближайший супермаркет. Я ходила сегодня мимо. — Ты уверена? — Я посмотрела на неё внимательно. Утренний инцидент, казалось, отступил, но я всё равно волновалась. — Абсолютно! — Она уже вскакивала с кровати, доставая сумку. — Это даже... хорошо. Дело. Я принесу всё самое лучшее. Мы сделаем самый классный торт! В её энтузиазме была такая трогательная, детская решимость, что у меня ёкнуло сердце. «Надеюсь, она справится», — мелькнула мысль, пока я наблюдала, как она натягивает куртку. — Держи кредитку, — протянула я свою карту. — На всякий случай. И звони, если что. Не тащи всё одной, ладно? — Ладно-ладно, не буду! — Она схватила карту, сунула в карман, и её лицо светилось уже не смущением, а азартом. — Я быстро! И она выпорхнула из комнаты, оставив за собой лёгкий шум шагов по коридору. Я осталась сидеть на её кровати, глядя на приоткрытую дверь.

***

Пока Эмма ушла, я решила спуститься вниз и осмотреть территорию без спешки. Гостиная в дневном свете выглядела иначе — меньше загадочно, больше просто огромно и пусто. Я прошлась вдоль окон, разглядывая сад, и мой взгляд скользнул на балкон второго этажа, что нависал над частью комнаты. И там… кто-то лежал. Прямо на полу, на спине, раскинув руки. Я присмотрелась. Светлые, почти розоватые волосы, знакомый профиль — Луи. Я тихо поднялась по лестнице на балкон. Он действительно спал. Не на диванчике, а прямо на паркете, как будто шёл и рухнул от усталости на полпути. Лицо его в расслабленном сне было молодым и беззаботным, он даже слегка посапывал. Выглядело это одновременно жалко и смешно. Я присела на корточки рядом. — Луи? — тихо позвала я. Он не шевельнулся. Я дотронулась до его плеча — он вздрогнул, глаза открылись, затуманенные сном. Увидев меня, он медленно улыбнулся, совсем как ребёнок. — А… Софи… привет… — голос был хриплым от сна. — Я… кажется, переработал. Просто прилёг на секунду… — На секунду? Ты, кажется, собирался впасть в спячку до весны, — усмехнулась я. — Здесь не очень-то мягко. Он сел, потирая шею. — Зато вдохновляюще… вид сверху… — Он потянулся и вдруг оживился, взгляд прояснился. — О, да! Совсем забыл! У нас же сегодня праздник. — Он вскочил на ноги с неожиданной энергией. — Я хотел тебя спросить… Хочешь, сделаю тебе причёску? В честь дня рождения? Будешь самой стильной сестрёнкой. Предложение было настолько неожиданным и искренним, что я рассмеялась. — Ты уверен, что у тебя сил хватит? Только что спал как сурок. — Для творчества силы всегда найдутся! — Он уже рылся в небольшой сумке, которую, видимо, принёс с собой. Что ж, почему бы и нет? Лучше, чем просто сидеть и ждать Эмму. — Давай, — согласилась я, садясь на пуфик, который он подвинул. Луи оказался удивительно нежным и внимательным. Его пальцы в моих волосах не тянули и не дёргали, а двигались ловко и уверенно. Он что-то бормотал себе под нос о текстуре и объёме, достал щипцы для завивки, лак, невидимки. — Я думаю… что-то элегантное, но с характером, — решил он. — Как у Натали Портман на той самой премьере, помнишь? Не слишком вычурно, но запоминается. Я кивнула, доверяя его вкусу. Процесс был на удивление расслабляющим. Через какое-то время я услышала знакомые шаги внизу — Эмма вернулась. Она заглянула в гостиную, увидела нас на балконе и замерла с огромным пакетом в руках, глаза круглые. — Присоединяйся! — нежно сказал ей Луи, не отрываясь от работы. — В честь праздника делаю всем сестричкам красоту. Эмма, сбросив пакет на диван, робко поднялась к нам. Луи, закончив со мной (я мельком увидела в его зеркальце завитые локоны, собранные с одной стороны изящной заколкой — действительно, очень элегантно и красиво), с тем же энтузиазмом принялся за неё. — Для тебя… что-то милое и трогательное, — решил он, глядя на её тонкие прямые волосы. — Классическая «мальвинка»? Но современная, лёгкая. Пока он возился с Эммой, я спустилась разбирать продукты. Пакет был тяжёлым — мука, сахар, шоколад, ягоды для украшения, какие-то экзотические экстракты ванили. Эмма явно подошла к делу со всей серьёзностью. Когда я, разложив всё по столу на кухне, вернулась в гостиную, картина меня слегка ошеломила. Эмма сидела на диване с прелестной, нежной причёской: две ровные половинки волос были собраны в высокие хвостики и перевязаны шёлковыми лентами, которые Луи, видимо, нашёл бог знает где. Она выглядела как героиня старого доброго аниме — невинно и очаровательно. А рядом с ней, развалившись в кресле, сидел Футо. Он не спал, а наблюдал за происходящим с тем же ленивым интересом, что и утром. Увидев меня, он медленно поднял бровь. — Преображение, — произнёс он своё вердикт, глядя на Эмму. — Очень красивая сестричка. Прямо кукольная. — Потом его взгляд скользнул на меня. — И ты… неожиданно презентабельно. Луи постарался. Я промолчала, просто села рядом с Эммой, демонстративно взяв её за руку. Футо, кажется, это развлекло. — Интересно, — начал он, глядя на Эмму, и в его голосе зазвучала та же опасная, игривая нотка. — С такой внешностью… скажи, Эмма, если бы мы не были родственниками… смогла бы ты забыть об этом? Хотя бы на вечер? Эмма замерла, её пальцы сжались на моей ладони. Лицо снова начало заливаться румянцем. Но прежде чем она успела что-то сказать или расплакаться, Футо махнул рукой и лениво усмехнулся. — Шучу, шучу. Не делай такое лицо. — Он поднялся, потянулся. — Ладно, мне пора. Репетиция. Удачи вам с… тортом, что ли? — Он бросил последний оценивающий взгляд на нас обеих и неспешно удалился. В воздухе повисло тягостное молчание. — Он… он всегда такой? — тихо спросила Эмма. — Кажется, да, — вздохнула я. — Но не обращай внимания. У нас миссия важнее. Иди, посмотри, как тебе твоя причёска? — Я подвела её к большому зеркалу в холле. Увидев своё отражение, она ахнула и наконец улыбнулась. Луи сделал действительно волшебно — она светилась. — Теперь, — сказала я, беря её за руку и ведя на кухню, — пора творить кулинарную магию. А потом — переодеваться. У меня есть идея на счёт платьев. Мы погрузились в готовку. Эмма оказалась собранной и знающей, я помогала, как могла: взбивала, протирала, смазывала формы. Пахло ванилью, шоколадом и тёплым тестом. Это был странно умиротворяющий процесс. Когда торт, наконец, отправился в духовку, я поднялась в свою комнату. Из глубин шкафа я достала то самое платье — именно такое, как в пинтересте. Чёрное, атласное, с открытыми плечами и струящимся силуэтом, который подчёркивал каждую линию. Оно было вне времени и обстоятельств — слишком нарядное для домашнего праздника, но именно поэтому идеальное. Я надела его, нанесла более яркий макияж — стрелки, красная помада — и снова распустила завитые Луи локоны. Затем я пошла к Эмме. У неё тоже было своё «особенное» платье, которое она привезла «на всякий случай» — нежно-голубое, кружевное, очень романтичное. Я помогла ей с макияжем — лёгкие дымчатые тени и розовый блеск на губы: — Ну что, — сказала я, поправляя на её плече тонкую бретельку. — Готовы удивить наших братьев?

***

Внизу уже слышались голоса, смех, звон бокалов — праздник начинался. Мы обменялись взглядами и вышли в коридор, чтобы спуститься в самое сердце этого долгого дня. Тихий перешепот, пробежавший по столу, когда мы с Эммой вошли в полном блеске, был для меня слаще любого комплимента вслух. Для кого старались? Кажется, для всех сразу. И результат того стоил. Наш внешний вид произвёл эффект разорвавшейся тихой бомбы. Масаоми, оторвавшись от разговора с Уке, провёл по мне взглядом от завитых каскадом волос до струящегося подола чёрного платья. Его бровь едва заметно дрогнула вверх — не удивления, а скорее переоценки. Взгляд задержался на открытых плечах, затем медленно поднялся обратно к лицу. Он ничего не сказал. И этого было достаточно, чтобы по спине пробежали знакомые мурашки. Канаме отреагировал иначе. Его глаза, обычно прищуренные от сладкой усмешки, распахнулись на мгновение, став почти что искренне удивлёнными. Затем в них вспыхнул тот самый опасный, заинтересованный блеск. Он присвистнул, настолько тихо, что звук потонул в общем гуле, но я его поймала. — «Одеяния праведников — светлы их души», — процитировал он себе под нос, явно имея в виду моё далёкое от монашеского платье. — Но кто сказал, что нельзя восхищаться формой, в которую душа облекается? — И он отправил мне тот самый медленный, оценивающий подмиг. Цубаки не стал церемониться. — О-о-о! — протянул он, отставив в сторону свою тарелку. — А вот и главное украшение вечера прибыло! И не одно, а в двойном экземпляре! — Его взгляд, как лазер, прошелся по Эмме в её нежно-голубом кружеве, а затем прилип ко мне. — Софи-тян, это платье… оно должно быть вне закона. Оно отвлекает от торта. Даже Юске, вечный ворчун, на секунду перестал хмуриться. Он бросил на нас с Эммой короткий, резкий взгляд — от подошв моих туфель до её аккуратной «мальвинки» — и фыркнул. Но это был не тот фырк презрения, а скорее… фырк признания. «Ладно, вы выглядите приемлемо», — словно говорил он этим звуком, прежде чем снова углубиться в изучение узора на скатерти. Ватару аж подпрыгнул. — Вы как принцессы! — воскликнул он, и его восторг был таким чистым и немедленным, что Эмма засмущённо улыбнулась. — Настоящие! Субару-ни, смотри! Субару, на которого все снова обратили внимание, покраснел. Он буквально уставился в свою тарелку, будто надеясь в ней провалиться. Но я успела заметить, как его взгляд на долю секунды выскользнул и метнулся к Эмме, сияющей в своем голубом платье, а потом ко мне. Он быстро отвел глаза, но его смущение было красноречивее любых слов. Даже он, кажется, был впечатлён. И только Уке, верный своей роли сучки-офисной сирены, сохранил полное хладнокровие. Он лишь мельком взглянул на нас, поправил очки и произнёс своим баритоном, заглушая Цубаки: — Очень элегантно, — Но в уголках его губ, когда он отвернулся, чтобы проверить салатницу, играла та самая, редкая, почти невидимая улыбка. Воздух в столовой гудел от смешанных голосов и звенел от соприкосновения бокалов. Уке создал настоящий пир — блюда стояли в идеальном порядке, от изысканных закусок до основного блюда, но центром вселенной на столе, несомненно, был наш торт. Двухъярусный, шоколадный монолит, увенчанный шапкой взбитых сливок, свежими рубиновыми ягодами и асимметричными шоколадными завитками. — Ва-а-ау! — завизжал Ватару, носясь вокруг стола, как щенок. Его глаза стали размером с блюдца. — Это надо всё съесть? Это же как моя голова! Даже больше! Он замер, гипнотизированный сладкой громадиной. — Вы приложили некоторые усилия, — произнес Канаме. Его голос, бархатный и негромкий, прорезал шум. Я почувствовала, как кто-то остановился прямо за моим плечом. Тепло, исходящее от этого присутствия, было знакомым. — Работа действительно впечатляющая, — сказал Масаоми. Его голос прозвучал низко и чуть хрипловато от усталости, но в нем не было снисходительности. — Настолько, что даже рука не поднимется его разрезать. Прямо жалко. О да, мой краш. Я обернулась. Он смотрел не на торт, а на меня, и в его карих глазах светилось что-то теплое, почти отеческое, но с легкой, едва уловимой искрой чего-то другого. Щеки мои предательски запылали. — Спасибо, — выдавила я, стараясь звучать непринужденно. Иори и Уке работали в тихом, слаженном дуэте, расставляя напитки и последние приборы. А виновник торжества, Субару, забился в угол на широком диване у стены. Он сидел и наблюдал за суетой с выражением человека, которого случайно пригласили на чужую свадьбу. — Я ТАК РАД! — не унимался Ватару, подпрыгивая на месте. — ТОРТ! ПРАЗДНИК! СЕСТРЁНКИ! УРА-А-А! — Ватару. Одна-единственная фраза , произнесенная негромко и мягко, но уже с непривычной сторогостью, заставил мальчика замолчать на полуслове. Масаоми не повысил голос. Он просто посмотрел, и от этого казался более… собранным. Сексуально собранным. — Успокойся, — сказал Масаоми ровным, но теплым тоном. — Сегодня день Субару. Позволь ему быть в центре внимания, а не себе. Лицо Ватару вытянулось. Он понуро подошел к дивану, где сидел именинник. — Прости, Субару-ни… — пробормотал он, глядя в пол. — Я просто… Субару, к удивлению всех, не фыркнул и не отвернулся. Он медленно поднял руку и, после секундной нерешительности, погладил Ватару по макушке. Жест был неловким, угловатым, но на сто процентов искренним. — Ничего, — буркнул он, и кончики его ушей заалели. Эмма, наблюдавшая за этой микро-сценой, тихо вздохнула мне на ухо: — Видишь? Иметь братьев… это же прекрасно. Субару, кажется, уловил ее взгляд или почувствовал ее умиление, потому что резко отвел глаза и уткнулся в экран телефона, но алые уши выдавали его с головой. Он засмущался. Это было невыносимо мило. — Так, — раздался голос, полный скепсиса. Юске стоял, скрестив руки, и изучал торт как подозрительный экспонат. — Эмма. Это твоих рук дело? Ты всё это… испекла? Ради него? Он кивнул в сторону Субару. Эмма, все еще розовая от комплиментов, кивнула. — Тогда я пас, — отрезал Юске, делая шаг назад. — Отличная новость! — тут же, как коршун, воспользовался моментом Цубаки. Он уже был рядом с Эммой, и его глаза сияли озорством. — Больше торта для ценителей! А так как ты, милый автор, здесь… — Он наклонился к ней, и его голос стал сладким, как патока. — Может, покормишь своего первого и самого благодарного дегустатора? Чтобы я прочувствовал весь твой… вложенный труд? Э-э-э… Как я должна реагировать? Субару, тем временем, все глубже уходил в тень своего дивана. — А чего именинник-то в стороне сидит? Точно не в духе? — поинтересовался кто-то. — О, он болен, — с трагическим вздохом и разведенными руками объявил Канаме, плавно возникая рядом со мной, как дым от ладана. — Страшный, неизлечимый недуг. — Его глаза, полные лукавого веселья, нашли мои. — Я, кстати, тоже от него страдаю. Знаешь, некоторые болезни лечению не поддаются. Они просто… живут в тебе. — И он подмигнул. Медленно, намеренно. Занятно. Я заметила. Прежде чем я сообразила, как парировать, он обнял меня одной рукой за плечи, притянув к себе в легком, полу-дружеском, полу-провокационном жесте. Его пальцы слегка впились в мою кожу сквозь тонкую ткань платья. — Признаться, если бы был выбор… я бы предпочел болеть ею вечно, — прошептал он так, что губы почти коснулись моей щеки. Его дыхание пахло сандалом и чем-то сладким. Он точно монах? — Канаме, — раздался ровный, усталый голос Иори. Он стоял у стола с бокалом вина и смотрел на нас без осуждения, но с четким посылом. — Хватит смущать гостей. Спасибо, Иори. Канаме с преувеличенной невинностью отпустил меня, развел руками — «а что я такого?» — и отошел, оставив после себя шлейф смущения и странного, щекочущего нервы возбуждения. Наконец-то все более-менее уселись. Субару, после недолгих, но настойчивых уговоров Ватару и тихого кивка Масаоми, встал и подошел к столу. С видом человека, идущего на эшафот, он воткнул в торт две десятки свечей. Их зажгли. Свет в комнате притушили. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитилей и чьим-то сдержанным дыханием. Огоньки отражались в широких глазах Эммы и в темной глади матовой глазури торта. — Задувай! — не выдержал Ватару. Субару задул. Все свечи погасли разом, и комната взорвалась аплодисментами и криками «Отандзёби омэдэто!». И тогда начался настоящий праздник. Торт разобрали с почти варварской скоростью. Комплименты сыпались на нас с Эммой градом: — Боже, какой бисквит! Воздушный! — Крем… он не приторный. Идеальный баланс. — Эти ягоды! Это гениально просто! Было чертовски приятно. Эмма сияла, как тысяча солнц, скромно опуская глаза и бормоча «спасибо». Я ловила взгляды: быстрый, одобрительный кивок Масаоми; долгий, заинтересованный, изучающий взгляд Канаме; и даже мельком брошенный, непроизвольный взгляд Субару, который, кажется, с трудом скрывал, что торт ему действительно понравился. Эмма же, как заправский летописец, взяла в руки свой старый плёночный фотоаппарат. Щелчок затвора стал новым звуком вечера. Она ловила моменты: Ватару с щекой, раздутой от торта, и блаженной улыбкой; Цубаки, закатывающий глаза в театральном экстазе; Уке в своем фартуке, с редкой, едва заметной улыбкой, наблюдающий за пиршеством; Юске, ворчливо ковыряющий вилкой свой кусок, но при этом съедающий его до крошки; и, конечно, Субару — пойманный врасплох с полной тарелкой, с выражением растерянной благодарности на обычно хмуром лице. Я откинулась на спинку стула, позволив волне звуков и эмоций омыть себя. Смех, споры о чем-то, звон посуды, теплый свет.

***

После того как пиршество пошло на спад и стол опустел, обнажив пятна от пролитого вина и крошки торта на скатерти, компания начала распадаться. Уке с невозмутимым видом собрал пустые бутылки, Иори последовал за ним, обменявшись с кем-то из оставшихся коротким кивком. Юске, бросив последний тяжелый взгляд на наш веселый беспорядок, молча растворился в темноте коридора, будто его и не было. За столом, в островке приглушенного света, остались четверо: Адзуса, сидевший прямо, как струна, Цубаки, развалившийся с бокалом в руке и уже начавший тихо напевать какую-то песенку, Субару, который наконец позволил себе откинуться на спинку стула, и Канаме. Монах сидел, подперев щеку, и перебирал чётки, наблюдая за игрой света в остатках вина в своём бокале. Праздничный шум в ушах сменился натянутой, звенящей тишиной. Взгляды, которые я ловила весь вечер – оценивающие, заинтересованные, насмешливые – вдруг стали ощущаться физически, как легкие уколы. Эмма рядом нервно перебирала складки своего голубого платья. Мне нужен был щит. Или хотя бы доспехи. Перед тем как отойти от стола, я протянула руку к ближайшему полупустому бокалу с красным вином. Не своему – просто к тому, что был ближе. Подняла его, сделала один глубокий, решительный глоток. Терпкая, тёплая жидкость обожгла горло, а затем разлилась по грудной клетке тупой, обволакивающей волной. Для храбрости. Всего один глоток, но его оказалось достаточно, чтобы края реальности слегка смягчились, а тревога отступила на шаг. И тут из-за угла, возник Ватару. Его глаза в полумраке сияли, как у кота. — Псс! Сестрёнки! — прошептал он, хватая меня за запястье, а Эмму – за локоть. — Не уходите! Главное ещё впереди! У меня в комнате – вторая смена! Маленькая! И… — он понизил голос до конспиративного шёпота, – Масаоми-ни тоже придёт. Он сказал, что заглянет, чтобы я «не устроил потоп и не разгромил всё к чертям». Идёмте, пока остальные не пронюхали! Мы с Эммой переглянулись. Её взгляд выражал ту же смесь страха и любопытства. Вино слабо пульсировало в висках, окрашивая это приглашение в цвета авантюры. Почему бы и нет? Мы крались за Ватару по лестницам и коридорам, как заговорщики. Дверь в его комнату была приоткрыта, и из щели лился не ровный электрический свет, а тёплое, разноцветное мерцание – он зажёг гирлянды. Ватару с торжествующим видом распахнул дверь. Комната была… детской. Пространство было огромным, но каждый сантиметр его говорил. Полки прогибались под тяжестью моделей «Гандама» и плюшевых зверей невероятных размеров. Больше всего выделялся заяц, которого я кажется видела уже пару раз в доме, реликвия семьи? На стене висел скейтборд с потрескавшимся рисунком. А сейчас пол был усеян гигантскими подушками-грушами, бобами и просто кучами мягких пуфов. В центре, на низком японском столике, стояли чашки с попкорном, пачки чипсов, банки газировки и – что вызывало умиление – аккуратно нарезанное яблоко и апельсины на тарелке (явно рука Масаоми). И в самом сердце этого детского царства, прислонившись спиной к самой большой подушке в форме кита, сидел он. Масаоми. Светло-зеленый галстук был ослаблен и съехал вбок, а верхние пуговицы белой рубашки расстегнуты, открывая треугольник кожи у основания горла. — А, вот и вы, — сказал он, и его голос в тишине комнаты прозвучал низко, немного хрипловато от усталости, но немного лишённым привычной мне теплоты. — Ватару дал клятву сохранить целостность комнаты и свою шею. Я здесь, чтобы в случае чего напомнить ему об этой клятве. Я огляделась, выбирая место. Мой взгляд упал на свободный пуфик цвета хаки рядом с его «китом». Идеально. Я направилась к нему, и лишь опустившись, осознала всю глубину своей ошибки. Короткое чёрное атласное платье, столь идеальное для того, чтобы стоять, ходить и производить впечатление, оказалось полным предателем, когда дело дошло до сидения на низком, мягком пуфике. Я очень неловко уселась, чувствуя, как ткань немедленно и предательски поднимается по бедрам. Жарко вспыхнув, я попыталась незаметно, будто просто устраиваясь поудобнее, потянуть подол вниз. Одновременно я пыталась скрестить ноги, но пуфик был слишком низким, и поза вышла неестественной и скованной. Мое короткое платье стало личным врагом, вынуждая меня постоянно быть в напряжении, думать о каждом движении. Я чувствовала, как горит не только лицо, но и шея, и плечи. И тут я встретилась взглядом с ним. Масаоми. Он смотрел на меня. Его взгляд скользнул по моей фигуре, по моей борьбе с тканью, и в его глазах не было ни насмешки, ни оценивающего интереса. Было понимание, и та самая забота. — Кажется, у нас тут не хватает одного элемента комфорта, — сказал он спокойно, его голос был ровным. Не дожидаясь ответа, он наклонился, взял большую ворсистую подушку в серую полоску, лежавшую рядом, и просто передал её мне, положив на край моего пуфика. — Вот. Должно помочь. Этот простой, практичный, лишенный всякого подтекста жест растрогал меня до глубины души. Я взяла подушку, её мягкая прохлада была благословением, и накрыла ею колени, как большим, уютным пледом. Сразу стало теплее, спокойнее и в сто раз удобнее. Я могла, наконец, расслабиться. — Спасибо, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло от смущения и благодарности. — Не за что, — он просто кивнул и отпил воды. — Так, внимание! — воскликнул Ватару, гася основной свет. Остались только гирлянды и луч проектора. — Классика студии Ghibli! «Унесённые призраками»! Приготовьтесь к путешествию! Комната погрузилась в волшебный полумрак. Знакомая музыка Хаяо Миядзаки заполнила пространство, унося нас в мир духов. Ватару то и дело вскрикивал от восторга и шептал спойлеры Эмме, которая смотрела, заворожённая. Через пару минут брат увел её смотреть игрушки, кажется? Тишина после ухода Ватару и Эммы была оглушительной. Остались только мы двое и голоса из мультфильма, которые теперь казались ненужным фоном. Я чувствовала, как тепло от того глотка вина пульсирует в висках, делая края мира мягкими, а язык — чуть более развязанным. Поддавшая. В самом хорошем смысле. Той смелости, что прячется на дне бокала, хватило, чтобы не отводить взгляд. Масаоми сидел неподвижно, его профиль чётко вырисовывался в голубоватом свете экрана.. Он выглядел, хорошо, наверное у меня специфичные вкусы? — Они славятся тем, что создают шум, — сказала я, и мой голос прозвучал в тишине громче, чем ожидалось. Я кивнула в сторону ширмы, за которой гремел смех Ватару. Он медленно повернул голову. Его взгляд встретился с моим и задержался. Не на секунду. На несколько. — Это их любимое дело, — ответил он. Голос был низким, немного хрипловатым, будто от недосыпа или долгого молчания. — Поддерживать определённый уровень хаоса. Иначе дом становится... слишком тихим. — А ты? — рискнула я, слегка наклоняясь вперёд. Подушка съехала с колен, но мне было уже всё равно. — Твоя работа? Он не ответил сразу. Смотрел на меня так, будто видел не только вопрос, но и ту лёгкую дрожь в моих пальцах, которую я сама едва осознавала. — Моя работа — следить, чтобы хаос никого не поглотил, — наконец сказал он. В его глазах мелькнула усталая усмешка. — Включая меня самого. Мне захотелось узнать, что его поглощает. Но это было уже слишком. Вместо этого я спросила: — А что успокаивает тебя? Вопрос повис в воздухе, резкий и личный. Я сама испугалась своей наглости, но вино уже держало бразды правления. Масаоми откинулся на подушку, взгляд его скользнул по потолку, усеянному светящимися звёздами-гирляндами. — Тишина, — сказал он просто. — Редкая, настоящая. Когда не надо ни за кем присматривать, ни о ком беспокоиться. Просто молчание. — Похоже, сегодня тебе не повезло, — вырвалось у меня. — Тишины не предвидится. Он снова посмотрел на меня, и в этот раз в его взгляде было что-то новое. Не усталость, а интерес. — Не скажи, — произнёс он тихо. — Сейчас вполне тихо. И это было правдой. Шум Ватару отдалился, музыка из фильма превратилась в нежный инструментальный фон. А в пространстве между нами стояла та самая тишина, о которой он говорил. Напряжённая, живая, полная невысказанного. Мои пальцы сами потянулись к виску, где пульсировал лёгкий, знакомый дискомфорт. Я невольно сморщилась. — Опять? — Его голос прозвучал прямо рядом. Он не просто спросил. Он заметил. И переместился ближе, без суеты, но так, что теперь между нами оставалось не больше полуметра. — Мигрень? — Нет, просто... эхо, — солгала я, но тут же сдалась под его пристальным взглядом. — Ладно, да. Начинается. От переутомления, наверное. Или от... — я запнулась. — Или от? — он мягко подтолкнул, и в его тоне не было давления, только готовность выслушать. — От обилия новых впечатлений, — выдавила я. — Слишком много всего за два дня. Слишком много... людей. Он кивнул, как будто это был самый логичный диагноз в мире. — Понимаю. В таком случае, мой профессиональный совет — дозировать. Не пытаться переварить всё сразу. — Он сделал паузу, его глаза изучали моё лицо. — И мой личный совет — не пытаться всем нравиться. Это самый верный путь к той самой головной боли. От его слов стало и тепло, и неловко. — А тебе? — снова сорвалось у меня. Наглость вернулась с удвоенной силой. — Я тебе нравлюсь? Воздух перестал поступать в лёгкие. Сердце колотилось где-то в горле. Он замер. Его лицо не выражало ничего, кроме лёгкого удивления, но в глазах что-то дрогнуло. Прошла вечность. — Ты задаёшь опасные вопросы, Софи, — наконец сказал он. Его голос был тихим, но в нём звучала сталь. Не угрожающая, а... предупреждающая. — Особенно в таком состоянии. — В каком? — пробормотала я, чувствуя, как жар разливается по щекам. — В состоянии честности, — ответил он. Масаоми отвёл взгляд, взял свой стакан с водой, сделал глоток. Его кадык качнулся. Я не могла оторвать глаз. — Насчёт мигрени, — сказал он, возвращаясь в безопасное русло, но его голос всё ещё был приглушённым, интимным. — Имбирный чай у Уке. Шкаф справа от плиты. С мёдом. И сон. Не позже полуночи. Это не обсуждается. — Это приказ? — рискнула я с улыбкой. Он снова посмотрел на меня, и в этот раз его усталая усмешка была направлена прямо на меня. — Это забота старшего брата, — сказал он, но в его глазах промелькнула искра чего-то другого. Чего-то, что не имело никакого отношения к братству. — Хотя, учитывая твою любовь к опасным вопросам... может, и приказ. За ширмой грянул особенно громкий хохот. Масаоми вздохнул, и маска старшего брата легла на его лицо с привычной лёгкостью. Но что-то осталось. Я откинулась на подушки, чувствуя, как голова кружится уже не от вина, а от чего-то другого.

***

Шум за ширной вдруг стих, и через мгновение появился один Ватару, с озадаченным видом теребящий свой светящийся меч. — Эмма куда-то запропастилась! — объявил он. — Говорит, что-то забыла в своей комнате, и всё. Уже давно. Тихая тревога ёкнула у меня под рёбрами. Масаоми мгновенно преобразился — с его лица спала усталая расслабленность, и он снова стал обычным. — Пойдём, посмотрим, — сказал он теплым тоном, чтобы не пугать окружающих мелочью. Мы втроём вышли в коридор. Особняк в ночной тишине казался ещё более огромным и лабиринтным. Мы прошли несколько поворотов, и тут Масаоми жестом остановил нас. В дальнем конце коридора, у двери в комнату Эммы, в полосе тусклого ночного света от окна, стояли двое фигур. Субару и Эмма. Они стояли близко. Слишком близко для обычного разговора. Субару, обычно такой прямой и отстранённый, сейчас казался... другим. Его плечи были слегка ссутулены, голова опущена. Он что-то говорил, и даже издалека было видно, как он неуверенно жестикулирует. Эмма, в своём голубом платье, слушала, скрестив руки на груди, но не отстраняясь. — ...видимо, извиняется за что-то, — тихо, почти беззвучно, прошептал Масаоми, его взгляд был прикован к паре. Субару закончил говорить и, в типично японском жесте, склонился в почтительном поклоне. Но поклон вышел слишком резким, слишком глубоким. Видимо, выпитое за ужином вино дало о себе знать. Он потерял равновесие и неуклюже пошатнулся вперёд — прямо на Эмму. Всё произошло в долю секунды. Эмма, не ожидавшая такого, инстинктивно выставила руки, но было поздно. Субару, пытаясь удержаться, схватился за её плечи, и их лица на миг сблизились вплотную. Он коснулся её губ. Это было не поцелуй. Скорее случайность, неловкое, пьяное столкновение. Но в замершем воздухе коридора это выглядело именно так. — Ой-ой-ой, — прошептал Ватару, зажимая рот ладонью. Масаоми уже двигался. Быстро, но без паники. Я ринулась следом. К тому времени как мы подбежали, Субару отшатнулся, будто обжёгшись. Его лицо, обычно бледное, пылало ярким румянцем. Он смотрел на Эмму с таким ужасом и смущением, будто только что совершил самое страшное преступление в своей жизни. — Я... я не... это не... — он бормотал, не в силах связать слова. Эмма стояла, прижав пальцы к своим губам. Её глаза были огромными, полными шока, но не отвращения. Скорее... ошеломления. Смущения, в котором читался странный, испуганный восторг. Масаоми одной твердой рукой взял Субару за плечо и оттянул его подальше. — Всё, праздник для тебя окончен, — сказал он спокойно, но так, что спорить было бесполезно. — Идём. Проветримся. Или просто ляжешь спать. Субару, опустив голову, позволил себя увести, не проронив больше ни слова. Он был совершенно раздавлен. Ватару, широко раскрыв глаза, смотрел то на удаляющегося брата, то на Эмму. — Ну что, малышка, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкая, разряжающая обстановку ирония, хотя сама была в шоке. — Вот это я понимаю — великая братская любовь в действии. С элементами акробатики. Эмма резко обернулась ко мне. Её лицо вспыхнуло таким ярким румянцем, что, казалось, осветило весь коридор. — Софи! — выдохнула она, и её голос дрожал. И тут я почувствовала на себе взгляд. Я обернулась. Масаоми стоял в нескольких шагах. Он уже вернулся после того, как усадил Субару куда-то в ближайшее кресло. Ватару замер за его спиной, чувствуя изменение атмосферы. Но на лице Масаоми не было ледяной строгости. Было что-то другое — усталое сожаление и тихая, но твёрдая неодобрительность. Он смотрел на меня не как на провинившегося ребёнка, а как на взрослую, которая должна была бы знать лучше. Он не сказал ничего сразу. Просто слегка покачал головой, и в этом жесте было столько утомлённого разочарования, что у меня ёкнуло сердце. — Софи, — произнёс он наконец, и его голос был тихим, но очень чётким в ночной тишине коридора. — Не надо, сейчас не время для таких шуток. Он не кричал. Не ругал. Но эти простые слова, сказанные спокойным, усталым тоном, ударили больнее любой ругани. Потому что в них не было злости. Была констатация факта: ты поступила неверно. И от этого стыд накатил горячей, густой волной. Я открыла рот, чтобы оправдаться, сказать, что хотела как лучше, но под его взглядом все оправдания показались жалкими и пустыми. Он перевёл взгляд на Эмму, и его выражение смягчилось той самой, знакомой мне заботой. — Отдохни. Всё в порядке, просто неловкая ситуация. — Его тон по отношению к ней был совсем другим — оберегающим, мягким. Эмма, смущённая и моей репликой, и его мягким укором, кивнула и, бросив на меня быстрый, полный сочувствия взгляд ушла в ванную. Масаоми снова посмотрел на меня. Он вздохнул — глубоко, будто сбрасывая часть усталости. — Я понимаю, ты хотела снять напряжение, — сказал он, и в его голосе появились нотки не раздражения, а... усталого объяснения. — Но иногда лучшее, что можно сделать — это просто быть рядом. Без слов. Особенно когда человек и без того смущён до предела. — Он сделал паузу, изучая моё, наверное, совершенно потерянное лицо. — Ты умная девушка. Должна это понимать. И с этими словами он положил руку на плечо Ватару. — Идём, младший. Пора заканчивать наш киносеанс. И всем — спать. Они ушли, оставив меня одну в тихом, полумрачном коридоре. Его слова звенели в ушах: «Ты умная девушка. Должна это понимать». Это не было уничтожающим разносом. Но от этого почему-то было ещё больнее. Потому что он всё ещё видел во мне «умную девушку», которой можно что-то объяснить, а не безнадёжную дуру. И своим промахом я эту версию себя подвела. Я медленно побрела к своей комнате. Радость от вечера, тепло от наших тихих разговоров — всё было омрачено этим холодком стыда. Он не разрушил мост между нами. Он просто показал, что мост этот хрупкий, и по нему нельзя бежать. И теперь мне предстояло заново учиться по нему ходить — осторожно, осознанно, думая не только о том, что сказать, но и о том, как это будет услышано.