Песня безумца

«Когда ждать тепла, mi amor, mi amor?» — строчка висла в душном воздухе служебного «Логана», как дым после выстрела. Олег Воеводин, старший лейтенант ФЭС, произнёс её в пространство, глядя не на Арину, а на заиндевевшее стекло. Они дежурили третьи сутки у склада, который по всем данным был «гнилым». Тепла не было ни снаружи, в январской стуже, ни внутри машины, где отопление едва боролось с холодом. Арина Воснецова, тоже старший лейтенант, ответила, не отрывая взгляда от бинокля: «Ты скажешь это в январе, mi amor, mi amor. Сказала. Теперь замолчи. Движения на втором этаже». Это была их игра. Шифр. Фраза «mi amor» в устах Воснецовой значила «внимание, объект в зоне». В устах Воеводина она давно перестала быть просто кодом. Он послушно замолчал, сжимая в руках термос с холодным кофе. «Я измучен изнутри, любовь моя, любовь моя», — думал он, глядя на её профиль, освещённый синим светом экрана ноутбука. Измучен не делом. Дело было простым. Измучен ею. Этой игрой, где каждый день — проверка на прочность. Где сегодня она — его «невеста» для прикрытия, а завтра отстраняется, будто он носитель заразы. «То ты на всё согласна, то мне не подвластна». — Воеводин, твой выход, — её голос вернул его к действительности. — Подъезжает синий «Форд». Иди «греть» гостя. Я с тыла. Олег кивнул, автоматически проверяя оружие. Выходя в колючий мороз, он поймал её взгляд. Он был коротким, профессиональным. Никакого «береги себя». Но в уголках её глаз, которые он изучил до каждой веснушки, читалось напряжение. Оно-то и сводило его с ума. Операция прошла стремительно и жёстко. Воеводин «случайно» врезался в «Форд» на парковке, пока Воснецова с группой захвата входила с чёрного хода. Была драка, крики, щелчки затворов. В суматохе Олег получил локтем в ребро, но даже не почувствовал боли. Он чувствовал только адреналин и её присутствие где-то рядом — точное, холодное, невероятно соблазнительное в своей смертоносной эффективности. Позже, в оперативном штабе, заполняя горы бумаг, он поймал её уставшую улыбку. Она стягивала бронежилет, и прядь волос прилипла к виску. Он подошёл, протянул бумажную чашку с кофе. — Ах, как твои безумства будоражат мои чувства, — пробормотал он так тихо, что это могло быть принято за шёпот усталого человека самому себе. Она подняла на него глаза. Зелёные, усталые, невыносимо красивые. — Я схожу с ума от вида твоих веснушек, — продолжал он, уже не в силах остановиться. Рискуя всем. Собой. Их рабочим альянсом. Арина не отшатнулась. Она взяла чашку, её пальцы на миг коснулись его. Холодные. — Но мне так даже лучше, — сказала она спокойно. И сделала глоток. — Отчёт по третьему фигуранту — к утру. Ты за него. Это был не отпор. Это была… констатация. «Я с радостью с тобой выпью», — мог бы он парировать, но она уже развернулась и ушла, оставив его одного в пустом коридоре с бешено колотящимся сердцем. Они «чокнулись» неделю спустя, после ликвидации всей цепочки. Не в романтическом баре, а на традиционном разборе полётов в кабинете начальника отдела. Когда все уже разошлись, она остановила его у лифта. — Воеводин. — Воснецова. — Скажи, плюнь и разотри, — произнесла она, глядя прямо на него. Её лицо было серьёзным, почти суровым. Олег понял. Это был ультиматум. Признание — это плевок на всё: на субординацию, на правила, на их безупречную статистику закрытых дел. «Разотри» — значит, откажись, сделай вид, что это был бред усталости. Сохрани всё как есть. Лифт пришёл. Двери открылись. Он не двинулся с места. — Не могу, — тихо сказал он. — Я с тобой точно чокнусь. Она замерла. В её глазах промелькнуло что-то похожее на панику. Или на облегчение. Олег уже не различал. — Ты понимаешь, что ты… сходишь с катушек? — спросила она, и в её голосе впервые зазвучала не служебная холодность, а что-то человеческое, уязвимое. — Да, — ответил Олег. — Так даже лучше. Он видел, как она переводит дыхание. Как сжимает папку с документами. Как принимает решение — не оперативное, а личное. Самое рискованное в её жизни. — Ладно, — просто сказала Арина. — Тогда… выпьем. Но не здесь. И не за счёт службы. Она вошла в лифт. И, прежде чем двери закрылись, кивнула ему, приглашая следовать. Это не было «да». Это было «рискнём». Это был прыжок в тёплую, незнакомую и пугающую пустоту. Ту самую, о которой он спрашивал в январе. И ему, стоя перед закрывающимися дверями, внезапно стало даже лучше. Потому что адреналин от этой новой операции — операции под названием «правда» — был слаще любого другого. И противнее всех правил на свете.