Пролог

***

Белый свет палаты выхватывал из полумрака лишь край стола, альбом и её руку, водившую карандашом. Сегодня Лиза рисовала не Хогвартс. На бумаге, из мелких и быстрых штрихов, рождалась заброшенная каменная деревня. Кривые улочки, крыши, прогнувшиеся под невыносимой тяжестью грозового неба. В центре — лишь пустое, светлое пятно, будто прогалина в чаще кошмара. — Готовите эскизы для нового фильма? — голос доктора Семёнова был устало-добрым. Он заглянул в альбом, сморщившись. — Мрачновато. Она улыбнулась, не отрываясь от рисунка. Девушка не могла объяснить, что это место неделю являлось ей в снах, настойчивое, как зов. Её рука, будто ведомая кем-то другим, торопилась перенести его на бумагу, пока сердце, это капризное, уставшее сердце, ещё билось в груди. — Что-то вроде того. Просто… нужно было перенести на бумагу. А то мысли не дают покоя. — Завтра всё будет позади, — уверенно сказал он, поправляя стопку изрисованных листов на прикроватной тумбочке. — Новый клапан, и ты забудешь об этой тоске. Сможешь рисовать замки в облаках. Он был добр. Он верил в скальпель и титановые сплавы. Он не знал, что некоторые рисунки не отражают мир, а предсказывают его. Что карандашный набросок может оказаться не эскизом, а «неотменяемым билетом». Её увезли в операционную под утро. Яркий свет плафонов слился в одну ослепительную точку. Запах антисептика, лёгкий укол в вену, и мир поплыл. Но вместо темноты — дорога из её рисунка, среди камней, от которых веяло ледяным одиночеством. Она шла по ней, а где-то вдали доносился ровный, механический звук, отбивавший такт её жизни: пик… пик… пик… Спустя десятка шагов звук сменился. Стал пронзительным, плоским, окончательным. Пиииик… И в этот миг в реальности её рисунка, в самом центре того молочного просвета, разверзлась бездна. Не было боли. Был ледяной ветер в груди, вырывающий душу. И звук — оглушительный, сухой треск рвущейся ткани, но ткани самой реальности. Последнее, что услышала Елизавета Вольф, был не крик медсестры, не гул кардиомонитора. Последним был тихий, чистый звон, будто в центре мироздания разбилось огромное хрустальное сердце.

***

Тишина после звона была не абсолютной. Она плыла сквозь тоннель, стены которого были не из камня, а из «хрустальных прожилок» её же воспоминаний. Здесь застыли мамины руки, пахнущие пирогами, обложки зачитанных книг, звук дождя за окном детской. И между ними — другой, выдуманный, но так любимый ею мир: силуэт замка на утёсе, смех на платформе девять и три четверти, зелёная вспышка заклинания. Всё звенело, как стеклянный лес. Из этого звона родился «Голос». Не звук, а вибрация пространства, похожая на гул далёких звёзд. — Твоё сердце билось желанием сильнее, чем плотью, — сказал Голос. — Ты прожила полжизни в мечтах о выдуманной вселенной. Ты можешь войти в неё по-настоящему. Но цена — плоть. Перед Лизой, как кадры из фильма, вспыхнули её же рисунки: Большой зал, сотни парящих свечей под потолком, летающая машина, лицо мальчика со шрамом. Желание, горячее и простое, как крик, вырвалось из неё: — В Хогвартс! В мир магии! Прошу… Тоннель содрогнулся. Голос отозвался, и в нём впервые слышалось нечто вроде предостережения. — Ты войдёшь в мир не как волшебница. Ты станешь его дополнением. Той, кто живёт между. Судьбу свою ты выберешь сама. Цена — твоя прежняя телесная форма. Готова? Она посмотрела вглубь тоннеля. Там, в конце, сияло то самое светлое пятно с её рисунка — не прогалина, а портал. Дверь в нарисованную ею же деревню. Понимание пришло мгновенно и безоговорочно — это было место прибытия. Её ответ был не мыслью, а вспышкой, жарким и окончательным «ДА». Тогда хрустальный звон прозвучал снова, но теперь он был не концом, а началом пути. Последним, что она почувствовала, был не удар дефибриллятора, пытающегося вернуть к жизни её земное сердце. Последним было стремительное падение сквозь слои реальности, как сквозь страницы гигантской книги, в конце которой её ждал лишь пустой лист — её новый небосклон и её новая жизнь...