Глава 3 "Урок несправедливости"

Идет бычок, качается и плачет Терпение кончается, а значит Сейчас я зареву (Месяц - Polina) В кабинете Изо было непривычно тихо. Обычно Квашнин и Капустин соревновались в остроумии, разбрызгивая краску по ватманам, но сегодня даже они сидели, уткнувшись в экраны смартфонов. На столах стояли нетронутые баночки с водой, в которых медленно оседала пыль. Марья стояла у окна, скрестив руки на груди. Её прямая спина казалась каменной. Волосы были забраны в высокий хвост, а на лацкане пиджака была приколота брошка-одинокая веточка вербы. На одной из парт телефон воспроизводил прямую трансляцию: зал суда, вспышки камер и лицо Кирилла Гречкина — самоуверенное, лоснящееся, с едва скрываемой ухмылкой. Парень попивал коктейль и переодически причмокивал на журналисток с местных телеканалов. — Оглашается приговор, — прохрипел динамик чьего-то телефона. Дети замерли. Девушка почувствовала, как внутри всё сжалось. Она видела, как Макаров-младший в зале суда, сжав кулаки, смотрит на убийцу. Настолько оглушающей тишины стены детдома не слышали еще ни разу. Место, где до этого на каждом лестничном пролете звучали детские возгласы, тонуло в липком присутствии. Ни из одного класса не доносилось и звука. Ничего, кроме трансляции с Зала суда. Тишина была давящей, где-то в соседнем классе кто-то зарыдал, за толщиной стен было не разобрать, кому принадлежал голос - преподавателю или ученику. В голове начинало гудеть. Девушка повернулась к классу, предчувствуя, что сегодняшний день для них, в каком-то смысле станет последним. Последним в том кусочке полу-счастливого периода жизни - условном детстве, если его можно было назвать таким, с учетом, что пришлось пережить каждому, кто здесь оказался. Она должна была быть для них оплотом, учителем, тем, кто объясняет, что добро всегда побеждает. Вернуть веру в лучшее. Но слова судьи — сухие, формальные, безжизненные — ударили по кабинету сильнее, чем раскат грома. — ...в связи с отсутствием состава преступления... оправдать в зале суда. Тишина, последовавшая за этим, была еще обжигающее, чем до этого. А потом класс взорвался. — Как это?! — выкрикнул Квашнин, вскакивая. — Он же её убил! Мы же видели! — У кого бабло, тот и прав, — глухо отозвался Капустин, со злостью швырнув кисть в стакан. — Чё вы нам тут про честность втирали, Марья Серидовна? Мариша открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Она смотрела в их глаза — полные разочарования, злости и самого страшного — осознания того, что мир, о котором она им рассказывала, не существует. Она видела в них будущих преступников, потому что сегодня закон сам совершил преступление. Девушка осела на стул возле учительского стола, опуская голову. — Урок окончен, — тихо произнесла она. Голос, обычно волевой, сейчас звучал надтреснуто. — Идите. Когда класс опустел, с глухим стуком о стол, упала одинокая слеза. Закрыв лицо ладонями, она не сразу заметила всплывшее на смартфоне уведомление из «Вместе». Разумовский должно быть уже закончил презентовать новое обновление и во всю раздает автографы. Наудивление, сообщение было как раз от него. «Ты как? Видела, да?» Пальцы дрожали, набирая ответ. «Ужасно, Серёж. Я никакая. Я не знаю, что говорить детям. Не понимаю, как такое вообще может происходить в нашем городе. Мне страшно за них». Ответ пришел мгновенно: «Буду у «Радуги» через двадцать минут. Поговорим».

***

Девушка вышла из интерната, когда сумерки уже начали окутывать улицу. Машина стояла неподалеку, поблескивая отполированным капотом — ее личный островок стабильности и спокойствия. Разумовский уже ждал ее на лавочке в парке, держа в руках два бумажных стаканчика от которых шёл пар. Запах облепихи смешивался с запахом черного кофе и сырой листвы валяющийся под ногами. Он выглядел измотанным: волосы растрепаны, под глазами залегли тени после презентации, но взгляд был уверенный и прикован к ней. — Вот, — он протянул ей стакан. — Твой любимый. С медом. Девушка подошла ближе и медленно опустилась на лавочку рядом и приняла чай. Разумовский только понимающе кивнул. От напитка пахло спокойствием, а тепло прорывалось через картон обжигая руки. —Спасибо. —Дети сильно … расстроились?— тихо спросил он. — Они не расстроились, Серёж. Они сломались, — она посмотрела на него, и в её глазах стояли слезы, которые она не позволяла себе показать ученикам. — Квашнин спросил меня, зачем быть честным, если Гречкин на свободе. И я не нашла, что ответить. Чему я должна их учить? Как рисовать прекрасный мир, если мы живем в гнилом? Справедливости не существует, её просто купили, как очередную шмотку в бутике. Девушка сокрушалась, её строгий образ «учительницы» рассыпался на части от боли за своих подопечных. Мариша говорила о системе, о полиции, о Громе, который старался, но ничего не смог сделать. О Макарове, который явно потерял веру в справедливый мир и за страх о его будущем. Сергей слушал её, и ничего не говорил. — Ты права, — голос Сергея внезапно стал пугающе ровным. — Закон не защищает тех, у кого нет голоса. Он защищает тех, кто его купил. Разумовский посмотрел на здание интерната, где за окнами горел тусклый свет. — Но если система не может наказать виновных... значит, системе нужен кто-то другой. Кто-то, кто не берет взяток и не знает жалости.... Мариша, погруженная в свои мысли, не заметила, как его зрачки на мгновение расширились, став почти полностью черными. — О чём ты? — она подняла на него взгляд. Сергей мгновенно «вернулся», его лицо снова стало мягким и сочувствующим. — Я о том, что всё изменится, Мариш. Я обещаю тебе. Мужчина проводил её до машины, и еще долго стоял на тротуаре, глядя вслед габаритным огням.