Часть 1

Их комната плавно втянулась в ритм. Неуверенное, хрупкое равновесие, одновременно опасное и умиротворяющее. И всё же удивительно родное. Пагсли Аддамс, как правило, не замечал ритмов. Это не в стиле Аддамсов. Они пробивались сквозь жизнь, будто проламывая стены, точно беспорядочный, но организованный хаос, таящий в себе остроту, не утруждая себя человеческими слабостями вроде комфорта. И тем более — любви. И каким-то образом Юджин Оттингер оказался в центре смерча. Комнату окутал едва уловимый аромат мёда спустя лишь неделю их совместного проживания — запах, казалось, неотступно преследовавший Юджина, — и тихий гул насекомых, снующих по своим террариумам. Одним вечером Пагсли наблюдал за тем, как он кормил их — то, как Юджин осторожно наклонялся, приближаясь к ним и шепча что-то, слышное лишь для насекомых. Эта нежность и эмоции поразили его. Аддамсы не знали, что значит быть нежными. Не так. Уэнсдей предупреждала его не позорить семью. Казалось, она пронзила его кинжалами взгляда, прежде чем произнести следующее: — Ты будешь с Юджином. Не веди себя жалко. Тогда он лишь насмехался над словами сестры. А теперь, лёжа ночью на кровати и уставившись на трещины в потолке, пока дыхание Юджина постепенно выравнивалось, он задумывался о том, достаточно ли жалким было само его существование. В ночь восьмого дня на Невермор обрушилась буря. Дождь яростно хлестал по стёклам, и гром раскатывался гулким рыком, точно живое существо. Юджин сидел, скрестив ноги на кровати, и читал комикс, не особо придавая значение тому, что это вообще за книга. Блеск лунного света окрасил его лицо в мягкое золото и тени. Пагсли делал вид, будто точил свои ножи, однако всё его внимание было приковано к Юджину — к тому, как его кудри ласкались в тусклом свете ламп, или к тому, как черты его лица утопали в мягком свете, нежно окутавшем его лицо. — Ты сегодня какой-то тихий, – неожиданно произнёс Юджин, не поднимая головы. Голос его был спокойным, непринуждённым, но в нём сквозило нечто, к чему Пагсли так и не привык. Чуткость и мягкость. — Бури довольно скучные… – пробормотал он. Ложь. Он любил бури. Но любить их — всё равно что делиться частью себя. Крохотные "наблюдения" продолжали накапливаться. Одним утром Юджин протянул ему медовую конфетку перед уроком, не сказав ни слова. Одним днём он посмеялся с одной из странных шуток Пагсли — он смеялся по-настоящему, и этот смех навсегда отпечатался в его памяти. А одним вечером он задремал посреди разговора, и Пагсли просто… смотрел. Словно окружающий их мир просто поблек. Он осознал, что начал запоминать то, чего не должен был: его веснушки, то, как его глаза сужались, когда он концентрировался на чём-то, как его голос невольно повышался, когда он нервничал. То было больше, чем просто наблюдение. Оно ощущалось как нечто совершенно иное. Однако Пагсли ещё не был готов произнести это вслух. Не сейчас. И он ненавидел себя за то, что не смог понять этого раньше. Он твердил себе, что эти чувства безобидны, что он лишь сосед по комнате, о котором думает чуть дольше, чем о других. Юджин — слегка неловкий, увлечённый пчёлами ребёнок, напевавший фальшивые версии песен, безразличные ему, — был всего-навсего обычным мальчишкой. Не более. Однако поздней ночью, когда комната застыла в безмолвии, а облака и гром неторопливо погружали в свои хладные объятия Невермор, "безобидный" казалось слишком слабым словом для его чувств. Пагсли выбрался из постели, сославшись на то, что хочет взять воды. Холодный пол словно вонзал иглы в его босые ноги. Юджин мирно сопел — кудри раскинулись по подушке, одна рука лежала на животе, вторая — под подушкой. Его грудь медленно и ровно поднималась и опускалась. Пагсли долго оставался на месте, держа кружку в руке. Его взгляд невольно тянулся к мальчику, совершенно не подозревающему, что за ним следят. Он чувствовал неприятную тяжесть своей фамилии на спине. Аддамсы не имели права сомневаться. Они с головой ныряли в водоворот бед и хаоса, не оглядываясь ни на что. Целовали опасность так, будто она была их супругой, целиком и страстно, с удовольствием обсуждая каждый миг. Но Пагсли отличался от них. Одна лишь мысль о том, чтобы протянуть руку к Юджину и заправить прядь волос за ухо, оставляла привкус страха на языке. Он боялся разрушить их хрупкий ритм. Боялся, что однажды лицо Юджина исказится в отвращении. И мысль о том, что подумает его семья, приводила его в ужас. Что он способен на эмоции. Простые, человеческие. Неужели плохо, если он на мгновение испытает настоящие эмоции? Неужели плохо — ощущать себя человеком? Неужели плохо — любить? Он не мог ответить. Потому что глубоко в душе уже знал, что ответ был предопределён ещё очень давно. В последующие дни Пагсли начал замечать, что Юджин заполняет собой пробелы в его душе, даже не осознавая этого. Словно без него комната сгущалась, давя своим напряжением, но стоило ему войти — и пространство оживало, наполняясь тихим гулом и сладостным цветочным ароматом. Он поймал себя на том, что стал невольно прислушиваться к его шагам в коридоре, к грохоту сумки, когда он ставил её на пол, и тихому звуку его тела, когда он разваливался на кровати, стонал и лежал так долгие минуты. Когда Юджин протянул ему медовую конфетку, их пальцы соприкоснулись на короткий миг. Пагсли замер, его дыхание перехватило в горле. А Юджин, казалось, не заметил изменений в поведении друга, в отличие от Уэнсдей. В тот день она загнала его в угол коридора, её голос звучал тихо, но резко. — Ты пялишься на Юджина, как псина. — Я не пялюсь на него. — Ты жалок. — Я… — Да, смотришь. И это отвратительно. Пагсли тяжело сглотнул, не найдя в себе сил дать ответ. Ведь что он мог ответить, когда слова сестры были правдой? Уэнсдей не давила на него. Она не нуждалась в этом. Ближе к середине недели их близость приобрела опасный характер. На занятиях они договаривали друг за друга фразы, порой повторяя движения друг друга — маленькие, незначительные совпадения, которые Пагсли всадил себе глубоко в закромки разума, лишь чтобы после с восхищением и обожанием рассматривать их, словно драгоценные камни. Однако хуже всего был смех. Смех Юджина совсем не походил на тот драматичный, коим отличались Аддамсы. Он был скромным, тёплым, до боли естественным. Но в то же время ощущался смутно. Впервые услышав смех Юджина, Пагсли почувствовал, как его грудь сжалась болью, какую ни один нож и ни один кинжал не смогли бы передать. И той ночью, когда дыхание Юджина, наконец, выровнялось, а глаза Пагсли скользили по едва заметным трещинам на потолке, он признался лишь себе одному, что влюбляется. Медленно. Целиком. И впервые с тех пор, как Уэнсдей в первый раз запихала его в гроб, он ощутил подлинный и первобытный страх. Ко второй неделе их рутина так прочно укоренилась в их головах, что ощущалась чем-то неизбежным, неминуемым. Юджин всегда мычал что-то незамысловатое и, конечно же, фальшивое себе под нос, когда чистил зубы, пока Пагсли притворялся, будто его это раздражало. Во время учебных занятий они делились конфетками, и иногда Юджин читал вслух комиксы, его голос приправленный лёгким юмором. А Пагсли старался делать вид, будто не вслушивался в мельчайшие изменения в его тоне. В воскресный вечер общая комната пустовала — только Пагсли да он, и лишь тихое постукивание дождя по окнам нарушало тишину. Юджин лежал, растянувшись на диване, и нервно теребил молнию на своей пчелиной куртке. Пагсли, скрестив ноги, сидел подле него, точа уже достаточно острое лезвие. — У тебя было ощущение, словно… – голос Юджина тихо угас в тишине, едва мелькнув. — Словно ты просто ждёшь, когда твоя жизнь наконец тронется с места или что-то в этом роде? Пагсли замер, напряжение натянулось между ними тонкой серебряной нитью. Его слова раскололи в нём что-то глубинное, о существовании чего он и не подозревал. — Постоянно, – тихо ответил он. Уголки губ Юджина дрогнули в крохотной, но грустной улыбке. — Кажись, мы с тобой тонем в одном дерьме. Для любого нормального человека эта тишина казалась бы терпимой. Однако Пагсли чувствовал, как начал захлёбываться ею, будто воздух внезапно стал плотным. Будто комната задержала собственное дыхание, застыв в ожидании. Будто воздух между ними может измениться в нечто хрупкое. Будто это могло стать чем-то большим, если бы один из них проявил инициативу. И Пагсли почти сделал это. Его пальцы дрогнули в попытке дотронуться до него, но он не осмелился приблизиться ни на дюйм. А затем Юджин отвернулся, его внимание снова переключилось на застёжку, и этот миг испарился, словно в тумане. Позже ночью, когда они вдвоём отправились обратно в свою комнату, Пагсли ворочался на кровати от терзавшей его бессонницы, сердце в груди отбивало бешеный ритм, точно дикий зверь, жаждущий вырваться наружу. Один лишь этот разговор стал моментом, который его память не могла перестать прокручивать снова и снова. Каждое произнесённое ранее слово было выучено им как реплика из сценария — искра, которую он не мог не разжечь вновь. Он продолжал предаваться мучительным мыслям: так ли ощущается влюблённость — тихая и устрашающая? Будто стоишь на краю обрыва и бросаешь вызов ветру, который может столкнуть тебя в пропасть. Юджин же пребывал в сладкой дрёме, иногда бормоча что-то нечленораздельное. Пагсли приблизился к нему, словно то могло сократить расстояние между ними и позволить ему услышать шепот Юджина во сне. Мир снаружи, казалось, продолжал кипеть жизнью — едва уловимые звуки стремительно проносящегося ветра и снующих в своих домишках насекомых. Однако внутри их комнаты мир словно замер. Сердце Пагсли уже целиком и полностью отдалось Юджину, и вернуть его обратно было невозможно. Той ночью Пагсли спал со страхом и опасностью, заполонившими его разум. Миг надежды, что, быть может, эта искра вспыхнула и в сердце Юджина. Что, возможно, он тоже жаждал его. Ритм их комнаты начал проясняться без ведомства Пагсли. Юджин всё ещё был вежливым, предлагая медовые конфетки и напевая что-то вполголоса при чистке зубов. Но произошло едва заметное изменение, тихое расстояние, которое Пагсли не мог оставить без внимания. Большинство людей бы этого не заметили, но Пагсли всё-таки Аддамс. Всё началось с незначительных вещей. Юджин всё реже смеялся с его шуток. Меньше задерживался над комиксами, которые они читали вместе. Он стал тянуться к другим ученикам с такой лёгкостью, которой самому Пагсли было недостичь. Он твердил себе, что это ничего не значит. Что всё это — лишь его фантазии, что он накручивает себя и ведёт себя по-дурацки. Его предупреждали. Уэнсдей снова загнала его в угол и сказала: — Ты ждёшь, когда он сделает первый шаг. Как жалко с твоей стороны. До этого он её не слушал. Однако истина мгновенно обрела для него смысл. То был вечер перед окончанием четверти, когда Пагсли осознал, что слова сестры были правдой. Пагсли шёл по коридору, неся стопку книг обратно к себе, когда услышал громкие голоса, исходящие из общей комнаты. Сначала он подумал, что у него разыгралось воображение и что там, на самом деле, никого не было. — Мда… Пагсли, кажется… хорошим, наверное? – раздался голос девушки, которую он видел лишь краем глаза. — Ага, – её собеседником оказался Юджин. — Но, если честно, он слишком навязчивый. Просто чересчур, понимаешь? Не думаю, что я когда-нибудь… смог бы строить с ним отношения. Пагсли замер на полпути. Навязчивый. Чересчур. Никогда не смог бы строить с ним отношения. Его кровь поледенела. Руки дрожали. Он не двигался. Он не хотел видеть его. Но эти слова врезались ему в память, острые и неизгладимые. Юджин его не любил. Не так, как Пагсли себе воображал. Возможно, всё это время он был влюблённым придурком, как и говорила Уэнсдей. Все украдкой брошенные взгляды, случайные прикосновения, те улыбки, что они дарили друг другу — моменты, за которые Пагсли хватался, как за спасение, — не представляли собой ничего большего. Они никогда не выходили за рамки обычной вежливости и уступчивости. И, быть может, жалости. Дойти обратно до комнаты казалось сущим кошмаром. Кошмаром безмолвных и извращённых мыслей. Каждый жест Юджина в его адрес был осквернён в его воспоминаниях. Каждый жест для Юджина значил абсолютно ничего. Сердце Пагсли сжималось под тяжестью угасающей надежды, что когда-то жила в нём, а теперь обратилась в пустое место, заполненное бессмыслицей. И, войдя в комнату, он ощутил, как резко врезался в его сознание образ Юджина — его насекомые, его запах, его улыбка, — хоть его здесь и не было. Всё, что напоминало ему о Юджине, должно было приносить ему утешение. Но это лишь глубже вонзало нож в сердце. Он вспомнил улыбку Юджина — ту, какой она всегда была. Лучезарная. Спокойная. Не ведающая. Он рухнул на кровать, бросив книги на стол. Воспоминания о надежде — крохотные искры, которыми он так долго дорожил, — теперь ощущались как насмешка, жестокие призраки, что не могли перестать глумиться над ним, едва выдавался шанс. На следующий день комната ощущалась иначе, без привычного напева Юджина. Пчёлы за окном всё ещё слабо жужжали, однако теперь они отдавались отстранённым шёпотом, словно воспоминания, принадлежавшие кому-то другому. Пагсли сидел на краю кровати, осторожно прижав к ладони заколку в виде пчелы, и его глаза цеплялись за всё, что не напоминало ему о Юджине. Юджин собирал свои вещи в сумку, рассказывая о друзьях, планах на лето, новых проектах, его голос радостный и звонкий. Он перекинул пальто через плечо и повернулся к двери, широко улыбаясь. — Увидимся, Пагс! Постарайся там не слишком тосковать по мне. Он подмигнул, будто с этого стоило посмеяться, и исчез за дверью. И казалось, будто с ним только что сыграли жестокую шутку. Комната сохраняла тревожную, напряжённую тишину. Пчёлы продолжали приглушённо гудеть, совершенно не подозревая о том, что нечто хрупкое только что дало трещину, без возможности восстановиться. Пальцы Пагсли обвились вокруг пчелиной заколки, которую ему прежде оставил Юджин. Он позволил краям впиться в его ладонь. Он ждал, вопреки всему здравому смыслу надеялся, что услышит его шаги, и голова Юджина покажется в дверном проёме и уверит его, что всё это было розыгрышем. Но этого не произошло. В любом случае, ему не стоило питать надежду. Когда Уэнсдей часами позже появилась в дверях, она не ухмылялась, не тешилась его неудачей. Она просто стояла неподвижно, скрестив руки, взгляд её хладный и острый, как лезвие. — Тебе следовало быть умнее, – произнесла она. Пагсли не поднял взгляда, продолжая рассматривать заколку, сжатую в его кулаке. — Не надо, – прошептал он. Его голос сорвался, хрупкий и ранимый, наполненный эмоциями. — Не сейчас. Уэнсдей вошла внутрь, половицы жалобно скрипнули под весом её ботинок. — Ты возвёл собор из обломков, Пагсли. А теперь удивляешься, что он развалился? Он тяжело сглотнул, стараясь успокоить свой голос. — Это казалось реальным, – тихо, почти шёпотом произнёс он. — Впервые в жизни это казалось… возможным. На мгновение её лицо смягчилось — настолько мимолётно, что казалось лишь воображением, — прежде чем сталь вернулась к её голосу. — Возможное не равняется вероятному. Ты позволил надежде сделать из себя посмешище. — Я не просил этих чувств! – сорвался он, больше от отчаяния, чем от злости. — Нет, – ответила Уэнсдей. — Но ты сознательно решил продолжать чувствовать это, даже когда знал, какой ты на самом деле. Пагсли наконец взглянул на неё, глаза опухшие и влажные от слёз. — И каков же я, Уэнсдей? Её голос звучал холодно, но теперь спокойнее. — Слишком для него. Слишком живой. Слишком… Аддамс. Слова словно огромная скала страха, тревоги и беспокойства обрушились на него градом. Уэнсдей ещё на мгновение задержала на нём свой взгляд, а затем развернулась к двери. Прежде чем выйти, её голос стал мягче, но был едва слышен сквозь бушующий снаружи ветер. — Я не считаю, что быть слишком — это плохо, – произнесла она. — Просто это… не для него. А затем она исчезла, оставляя Пагсли одного в опустевшей комнате. Отголоски ветра заполняли собой пространство, где некогда звучал смех Юджина. Он подошёл к кровати Юджина и провалился в неё, как в воду. Постель всё ещё едва уловимо пахла им — не просто мёдом и пчёлами, а именно им. То было жестокое эхо воспоминаний, что он когда-то лелеял; каждое мгновение, проведённое с ним, он проживал в тени будущего, которое никогда не предназначалось сбыться. Он прижал к груди заколку, сердце стучало словно в такт мрачной мелодии, и прошептал: — Я бы любил тебя по-настоящему. И тьма в груди прорвалась вместе со слезами, хлынувшими потоком.