Глава 9

POV Вики

Двор академии сегодня напоминает улей. Студенты снуют туда-сюда, кто-то обнимается с родителями, кто-то нервно поправляет одежду перед встречей, кто-то просто сидит на скамейках и наблюдает. Родительский день. День, когда даже самые отбитые студенты превращаются в пай-девочек и пай-мальчиков, улыбаются, рассказывают об успехах, делают вид, что не курят в туалетах и не сдают сессии на пересдачу. Как по мне, сплошное лицемерие. Не люблю враньё. Пусть мою маску тоже считаю лживой, но это совершенно несравнимые вещи. Я сижу на скамейке у входа в корпус «Фемида», попивая кофе из своего любимого термоса. На мне джинсы и свободный свитер – сегодня не до парадных выходов. Не перед кем выпендриваться. Маму я вижу каждый день. Иногда по несколько раз. Она может зайти в комнату в любой момент, проверить порядок, спросить об успеваемости, сделать замечание. Родительский день для нее – обычная пятница. Для меня – тоже. Отец... не приедет. Как обычно. Я делаю глоток кофе, обжигаюсь, но не чувствую вкуса. Смотрю на студентов, которые обнимают своих родителей, и где-то глубоко, в самом запретном месте, шевелится что-то. Не зависть. Нет. Просто... пустота. Такая, знаете, когда чего-то очень хотела, но перестала надеяться, и теперь уже не больно. Просто пусто. В детстве мы с отцом были очень близки. Он возил меня на рыбалку, читал на ночь сказки, учил кататься на велосипеде. А когда мама с ним развелась, я умоляла забрать меня с собой. Помню, как плакала, как кричала, как цеплялась за его пиджак. Он обещал, что заберет. Обещал, что мы будем видеться каждые выходные. Обещал, что ничего не изменится. Всё изменилось. Со временем звонки стали реже, встречи – короче, обещания – пустыми. Он женился снова, у него появилась новая семья, новая жизнь. А я осталась здесь. С матерью, которая измеряет любовь оценками и достижениями. Я не злюсь на него. Наверное. Просто... иногда скучаю. По тому, как он смеялся. По его рукам, которые пахли бензином и кожей. По тому, что я была для него всем. Теперь я – никто. – Место занято? Я поднимаю голову. Люцифер. Стоит, руки в карманах, на лице – привычная наглая ухмылка. Но я вижу – он напряжен. Плечи чуть приподняты, взгляд бегает по сторонам. Предположения роятся в голове. К нему никто не приехал? Или приехал, но сам Люцифер этому не рад? Можно ли назвать их отношения с отцом настолько тёплыми, чтобы Аллен старший явился на мероприятие, которое не принесёт ему денег? – Садись, – я киваю на свободное место рядом. Он садится. Тяжело, как будто устал тащить на себе весь мир. Протягиваю ему термос, но смотреть в упор не решаюсь, поэтому просто отвожу взгляд, будто наш диалог мне заведомо не интересен. Враньё. То самое, которое я ненавижу. – Кофе будешь? – Не откажусь, – я наливаю ему в крышечку. Он пьет, морщится. Это выглядело так забавно, что хотелось рассмеяться в голос, но свой внезапный порыв я сдержала. Маска холодной «Снежной Королевы» не позволяла расслабиться даже в обычный день. Такое ощущение, будто она уже срослась со мной. И это пугало. Всех, не только меня. Только Люцифера не отпугнула. Он мои попытки спрятаться за внутренними стенами считал забавными. Именно поэтому до сих пор сидит рядом и пьёт мой свежезаваренный кофе. – Горький. – Жизнь горькая, – пожимаю плечами. Он усмехается. Но улыбка не доходит до глаз. – Привыкай. Мы сидим молча. Смотрим на суету вокруг. Какая-то девушка плачет на плече у матери. Парень лет восемнадцати тащит отца показывать свою комнату. Старушка в меховой шубе о чем-то говорит сыну-преподавателю, и тот кивает с таким видом, будто ему срочно нужна валерьянка. – К тебе никто не приедет? – спрашиваю я, хотя знаю ответ. – К сожалению, приедет, – вздыхает он. – В каком смысле «к сожалению»? – Я смотрю на него. Он кивает куда-то в сторону главных ворот. Поворачиваю голову и вижу, как во двор въезжает машина. Дорогая. Очень. Черный лимузин с тонированными стеклами, за ним – два внедорожника сопровождения. Выглядит так, будто президент приехал. Или глава картеля. Я вскидываю брови. – У тебя отец – глава мафии? Люцифер смеется. Искренне, громко, запрокидывая голову. Несколько студентов оборачиваются. Так странно видеть его таким. Невольно засматриваюсь на него, изучая практически идеальные черты лица. И когда он стал таким привлекательным для меня? Тот самый надоедливый, бесячий парень, которого я ненавидела, виделся теперь…по-другому. Резко отвожу взгляд, когда он поворачивается. Только бы не заметил, как я на него пялилась. Господи. Это совсем на меня не похоже. – Почти, – говорит он, вытирая глаза. Затем рассматривает меня без зазрения совести. Наглость – второе имя. Все знают, что своей Люцифер может пробить потолок. Но никто не догадывается, что за этим образом скрывается совершенно другой человек. Я знаю. Маска. Ведь мы оба её носим. – Влиятельный человек. Бесспорно опасный. Очень. И любит демонстрировать статус. – Впечатляет, – я смотрю на лимузин. – Но мне казалось, в прошлые годы он не приезжал. – Не приезжал, – Люцифер встает. Поправляет куртку. – В этот раз решил. Ставлю сто баксов, что он приехал не ко мне, а к твоей маме. Какие-то дела, – он пожимает плечами. – Не мои. И не твои. Он делает шаг в сторону машины. Я смотрю на его спину – напряженную, прямую. Ощущение, будто идёт на собственную смертную казнь. Люцифер был похож на провинившегося ребёнка, которому грозила порка ремнём за ошибку. За двойку. За плохое поведение. За неправильный взгляд. Просто за своё существование. Я вдруг чувствую, что не хочу, чтобы он шел туда один. – Я с тобой, – говорю я, вставая. Он оборачивается. В глазах – удивление. Моё поведение выглядит нетипичным, странным…я знаю. Но сейчас прятаться за собственную маску я не хотела. – Не спрашивай, пожалуйста, ничего. Просто... не хочу, чтобы ты был один. Он смотрит на меня долгим взглядом. Потом кивает. Мы идем к машине. Из лимузина уже вышел водитель в черной форме, открыл заднюю дверь. Оттуда вылезает мужчина. Высокий, подтянутый, в дорогом костюме. Темные волосы, такие же, как у Люцифера, но с проседью на висках. Лицо – жесткое, с резкими чертами. Он осматривает двор с таким видом, будто оценивает недвижимость. – Сын, – говорит он, когда Люцифер подходит. Голос низкий, без интонаций. – Выглядишь неплохо. Хотел сделать сюрприз, приехав на родительское собрание. Непроизвольно издаю смешок. Аллен старший даже не знает, куда и зачем приехал. Родительский день был далёк от собрания. Только вот кажется мужчину напротив интересовал данный факт меньше всего. И тут Маршалл Аллен переводит взгляд на меня. И смотрит. Долго, пристально, пронзительно. Я чувствую себя мышью под взглядом удава. Хочется свернуться в калачик, завернуться в кокон, спрятаться. Только бы не быть под прицелом этого взгляда. – Это Виктория, – Люцифер нарушает тишину. – Вики. Дочь ректора. – Приятно познакомиться, мистер Аллен, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Взаимно, – он смотрит на меня с каким-то странным одобрением. – Ребекка много о вас рассказывала. Слышал, вы с моим сыном... неплохо ладите, – я не знаю, что ответить. Люцифер рядом со мной напрягается, но молчит. Маршалл старший улыбается. Улыбка у него такая же, как у Люцифера – опасная, хищная. – Что ж, приятно познакомиться. Надеюсь, мы еще увидимся. Он берет Люцифера под локоть и уводит в сторону корпуса. Я смотрю им вслед. Люцифер оборачивается, и в его глазах – извинение. И благодарность. Я киваю. Иду обратно к скамейке. Надеюсь, мой кофе ещё горячий.

***

Допиваю остывший кофе, когда замечаю Агату. Она стоит у входа в общежитие с пожилой парой. Ее родители. Мама – невысокая, полноватая, с добрыми глазами и вечной улыбкой. Папа – высокий, с лысиной и смешными усами. Они обнимают ее, целуют, что-то говорят, и она смеется. Звонко, по-настоящему. У Агаты сегодня день рождения. Утром мы поздравили ее – я подарила набор для ванны с лавандой, Одри – книгу про серийных убийц (все в духе нашей мисс детектив), Лэйн – блокнот с пожеланием «записывай все, что считаешь нужным, и не бойся ошибаться». Вечером у нас вечеринка. Небольшая, только свои. Я подготовила подарок – серьги с сапфирами, которые нашла в местной лавке. Они не такие дорогие, как хотелось бы, но Агата не меряет дружбу деньгами. – Вики! – узнаю голос мамы Агаты. Я поднимаю голову. Она машет мне рукой, и Агата оборачивается. Увидев меня, улыбается еще шире. – Иди сюда! Я встаю, подхожу. – Миссис Харрис, мистер Харрис, – киваю я. – Рада вас видеть. – Ах, какая ты стала взрослая! – миссис Харрис обнимает меня, и я чувствую запах ее духов – ваниль и что-то домашнее, уютное. Странно чувствовать это с чужими родителями. Не со своими. – Мы так рады тебя видеть! – Выглядишь отлично, Вики, – мистер Харрис пожимает мне руку. – Агата говорит, ты помогаешь ей с учебой. – Она преувеличивает, – я смотрю на Агату. – Ваша дочь и сама отлично справляется. – Врешь, – Агата закатывает глаза. – Если бы не ты, я бы уже трижды завалила экономику. – Не ври, – парирую я. – Ты умнее, чем кажешься. Мы болтаем о пустяках. Я рассказываю про учебу, про то, как мы живем в комнате вчетвером. Миссис Харрис спрашивает про Одри и Лэйн, и Агата взахлеб рассказывает, какие они замечательные. Я смотрю на них – на этих теплых, улыбчивых людей – и чувствую легкую зависть. Не злую. Просто... тоска по чему-то, чего у меня никогда не было. И не будет. – А твои родители? – спрашивает миссис Харрис. – Они приедут? – Мама на работе, – отвечаю я. – Она сегодня занята. А отец... он не смог. – Жаль, – миссис Харрис вздыхает. – Передавай им привет. – Обязательно. Мы еще немного болтаем. Агата рассказывает про свой проект, я слушаю и улыбаюсь. Она светится, когда говорит о нем. В ее глазах – азарт, радость, что-то такое, что я редко вижу в себе. – Ладно, – мистер Харрис смотрит на часы. – Нам пора на встречу с деканом. Агата, мы еще увидимся перед отъездом. Они обнимаются. Миссис Харрис целует дочь в щеку, потом меня. – Береги себя, Вики. – Спасибо. Вы тоже. Они уходят. Агата смотрит им вслед, и в ее глазах – тепло. – Хорошие у тебя родители, – говорю я. – Такое везение бывает раз в жизни. – Вики, – она смотрит на меня. В ее взгляде – понимание. Она знает, о чем я. О своем. О том, чего у меня нет. – Ты всегда можешь приехать к нам. На каникулы. Мои родители будут рады. Я буду рада. – Спасибо, – я улыбаюсь. – Может быть, в следующий раз. Мы идем к общежитию. Я смотрю на небо – серое, пугающее, но сегодня оно кажется не таким уж мрачным. Наверное, потому что есть люди, ради которых хочется улыбаться. Даже когда внутри пустота. А еще есть Люцифер, который сейчас разговаривает с отцом, и я почему-то думаю о нем. О том, как напряжены были его плечи. О том, что он не хотел, чтобы я уходила. О том, что я хотела остаться. Странно. Очень странно. Этот год точно сводит меня с ума.

***

Комната залита мягким светом гирлянды, хотя на улице еще день. Агата расхаживает туда-сюда, размахивая руками, на кровати разложены украшения, бумажные тарелки и какие-то смешные колпаки с надписью «Happy Birthday!». Она вся светится, как начищенный самовар, и от этой энергии заразительно тепло. – Так, – она останавливается посреди комнаты, поднимает палец вверх. – Музыка будет через колонку, я уже скачала плейлист. Еда – чипсы, фрукты, мини-пиццы, я заказала доставку к семи. Алкоголь... – она понижает голос. – Вики, ты говорила с Люцифером? Он обещал принести? – Обещал, – киваю я, сидя на своей кровати и наблюдая за ее метаниями. – Не переживай, Аллен не подведет. В смысле, если речь идет о бухле, он профи. – О, я знаю, – Агата закатывает глаза. – Весь первый курс только об этом и говорили. «Люцифер принес то, Люцифер принес это». У него там целый склад, что ли? – Скорее, связи, – пожимаю плечами. – Отец бизнесмен, поставки, контракты... Люцифер умеет договариваться. – Ну и отлично. – Агата хлопает в ладоши. – Дальше. Игры? Я подумала, можно во что-нибудь сыграть, но чтобы не слишком тупо. Типа «Правда или действие», но в менее детсадовском варианте. – Агата, мы не в старшей школе, – напоминаю я. – Именно! Поэтому никаких «поцелуйся с тем-то» и «раздевайся». Я предлагаю что-то вроде «Расскажи секрет, которого никто не знает». Или «Сделай то, чего боишься». Это может быть интересно. Я хочу, чтобы было весело, – она вздыхает. – И чтобы никто не думал об Ади. Хотя бы на один вечер. Я молчу. Ади. Его имя повисает в воздухе, тяжелое, как свинцовая плита. Мы все делаем вид, что он просто заболел. Или уехал. Или что-то еще. Но мы знаем. Кроссовок. Угрозы в сообщении. Тишина. – Он найдется, – говорю я, потому что надо что-то сказать. – Знаю, – Агата сжимает губы. – Надеюсь. Она снова начинает расхаживать, перечисляя, кто придет. Эзра – это само собой. Ноа, Ади, конечно, но его нет... Она спотыкается на его имени, замолкает на секунду, потом продолжает. Одри, Лэйн, Вики. Может, еще пару человек с ее факультета. Люцифер, если захочет. Она спрашивает у меня, придёт ли Аллен на вечеринку? Я говорю, что да. Телефон Агаты пиликает. Она смотрит на экран, и ее лицо расплывается в улыбке. – О, мама с папой пишут. Они уезжают, но хотят еще раз попрощаться. Я побежала к ним, – Она хватает куртку и вылетает из комнаты, оставляя за собой шлейф духов и энтузиазма. Я остаюсь одна. Сижу, смотрю на гирлянду, на разложенные украшения, на смешные колпаки. В комнате тихо, только часы тикают на стене. Мне тоже нужно выйти. Прогуляться. Проветрить голову.

***

Коридоры академии пусты. Все либо с родителями, либо в комнатах, либо готовятся к вечеру. Я иду медленно, рассматривая фотографии на стенах – выпускники прошлых лет, какие-то мероприятия, преподаватели с молодыми лицами. Время идет, а академия стоит. Как скала. Как тюрьма. Как дом. На полпути к выходу замечаю Лэйн и Одри. Они идут мне навстречу, неспешно, о чем-то переговариваясь. Лэйн, как обычно, спокойна, лицо – маска. Одри рядом с ней кажется более живой, жестикулирует, что-то объясняет. – Уже повидались со своими родителями? – спрашиваю я, когда они подходят. Они переглядываются. В этом взгляде – что-то, чего я не могу прочитать. Понимание? Боль? Обыденность? – К нам никто и не приезжал, – говорит Лэйн. Ее голос ровный, как будто она говорит о погоде. – Да, мы с Лэйн из тех, кого не ждут, – Одри пожимает плечами. – У нее мать... ну, сама знаешь. А у меня родители – сектанты. Не лучшие кандидаты для родительского дня. Я вздыхаю. Сжимаю плечо Одри, потом Лэйн. Они не отстраняются. – Вы готовите все к вечеринке? – спрашиваю я. – Да, мы же обещали Агате, – кивает Одри. – Лэйн отвечает за музыку, я – за еду. Ты с алкоголем? – Люцифер принесет. – Отлично, – Лэйн кивает. – Тогда мы в комнату, разбираться с украшениями. – Хорошо. Они уходят. Я смотрю им вслед, и где-то внутри ноет. У них никого нет. Только мы. Только эта комната, эти стены, эти дурацкие гирлянды. Мы стали друг другу семьей. И это одновременно и грустно, и... хорошо. Наверное.

***

Выхожу во двор. Солнце уже клонится к закату, небо окрашивается в розово-золотые тона. Студентов почти нет, родители разъехались, и академия погружается в тот особый вечерний покой, который бывает только перед праздником. Я иду по аллее, мимо скамеек, мимо фонтана, мимо того места, где мы с Люцифером... Я останавливаюсь. Вот здесь. В начале года. Он сидел на скамейке, курил, усмехался, говорил гадости. А я злилась, бесилась, но не уходила. Не могла. Что-то держало. А теперь... – Не двигайся. Рука хватает меня за запястье, дергает в сторону. Я не успеваю вскрикнуть – меня прижимают к дереву, к той самой березе, что растет у озера. Передо мной – Люцифер. Глаза темные, волосы растрепаны, на губах – усмешка. – Ты... – выдыхаю я. – С ума сошел? – я пытаюсь оттолкнуть его, но он не двигается. – Меня могли видеть! – Кого волнует? – он наклоняется ближе. – Родительский день закончился. Все разъехались. Остались только мы. – Люцифер... – Вики, – он берет мое лицо в ладони. – Заткнись. И целует меня. Я должна сопротивляться. Должна оттолкнуть, сказать, что это неправильно, что мы не те люди, что это все несерьезно. Вместо этого я поддаюсь порыву. Вместо этого я обхватываю его шею руками и отвечаю на поцелуй. Его губы горячие, настойчивые. Он целует так, как будто хочет запомнить меня на вкус – медленно, глубоко, со знанием дела. Его язык скользит по моей нижней губе, просит, требует, заставляет открыться. Я подчиняюсь. Потому что с ним я всегда подчиняюсь. Потому что он единственный, кто заставляет меня терять контроль. Он прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, как бьется его сердце – быстро, гулко, в унисон с моим. Его руки скользят по спине, по талии, замирают на бедрах. Он целует меня так, будто мы не виделись вечность, хотя прошло всего несколько часов. Я запускаю пальцы в его волосы, тяну, и он стонет – тихо, хрипло. Этот звук отдается во мне дрожью. – Люцифер, – шепчу я в его губы. – Я начинаю питать к тебе серьезные чувства, – говорю я, и слова даются с трудом. – Не предай мое доверие. Он отстраняется. Смотрит мне в глаза. В его взгляде – что-то, чего я раньше не видела. Серьезность. Уязвимость. Обещание. И целует снова. Теперь поцелуй другой. Нежный. Почти благоговейный. Он целует меня так, будто я – сокровище, которое боится разбить. Медленно, смакуя, касаясь губами уголков губ, щек, век. – Ты даже не представляешь, – шепчет он, – как давно я хотел это от тебя услышать. «Серьезные чувства», – он усмехается, но в его глазах – тепло. – Я думал, ты будешь отрицать до последнего. – Я и отрицала, – признаюсь я. – Но ты... ты невыносимый. И наглый. И я, кажется... – я замолкаю, потому что слова застревают в горле. – Я кажется, схожу по тебе с ума, – выдыхаю я. Он улыбается. По-настоящему, без насмешки, без наглости. Просто – светло и тепло. Мы стоим, прижавшись друг к другу, и я чувствую, как мир вокруг перестает существовать. Есть только он. Только его руки на моей талии. Только его дыхание на моих губах. – У вас сегодня вечеринка? – спрашивает он, отрываясь от меня. – Да, – киваю я. – Я приду. – Я знаю. – Ты рада? – Не то слово. Он смеется. Коротко, хрипло. – Тогда до вечера, Вики. – До вечера. Он отпускает меня. Делает шаг назад, потом еще один. Смотрит, не отрываясь. – Не опаздывай, – говорю я. – Никогда, – отвечает он. И уходит. Я смотрю ему вслед. Сердце колотится где-то в горле. Щеки горят. На губах – его вкус. Кофе, мята, что-то еще. Что-то, от чего хочется улыбаться. Я иду обратно в общежитие. Внутри – бабочки. Глупые, дурацкие бабочки, которые не должны быть здесь, не после всего, что происходит. Но они есть. И я ничего не могу с ними сделать. Вечером – вечеринка. Агата, подруги, смех, музыка. И Люцифер. Я улыбаюсь. Впервые за долгое время – по-настоящему.

***

Осенний воздух обжигает легкие, но я почти не чувствую холода. Мысли о сообщении, об Ади, об угрозе – все это смешалось в голове в липкую, тяжелую массу. Я иду к общежитию быстрым шагом, стараясь держать спину ровно, как учила мать. Королевы не сутулятся, даже когда внутри все рушится. Телефон вибрирует. Я смотрю на экран – мама. – Виктория, – голос Ребекки, как всегда, ровный, без эмоций. – Ты не занята? – Иду в общежитие. – Зайди ко мне. Я в комнате. Я останавливаюсь. Мать редко зовет к себе. Тем более вечером. – Хорошо. Буду через пять минут. Кладу трубку и сворачиваю с главной аллеи к преподавательскому крылу. Здесь все по-другому – тихо, чисто, дорожки посыпаны гравием, а не залиты бетоном. Дом, где живут преподаватели, больше напоминает особняк – старинный, с колоннами, с высокими окнами. Я захожу внутрь, и меня встречает запах полированного дерева и цветов. В холле никого. Только на втором этаже слышны голоса – кто-то из преподавателей, кажется, обсуждает расписание. Я поднимаюсь по лестнице, здороваясь с пожилым мужчиной, который ведет у нас историю, киваю молодой женщине с филфака. На третьем этаже тихо. Дверь матери не заперта. Я стучу и вхожу. Комната Ребекки – это не комната, а целые апартаменты. Просторная гостиная с мягким диваном, креслами, кофейным столиком. Отдельный душ, который я видела мельком, когда была здесь в прошлый раз. И в глубине – огороженное пространство с большим столом, компьютером и стеллажами с папками. Ее кабинет. Ее крепость. Мать сидит на диване, на ней домашний костюм – дорогой, шелковый, но не такой строгий, как обычно. Волосы распущены, и это делает ее моложе. Почти уязвимой. – Ты звала, – говорю я, останавливаясь у порога. – Проходи, садись, – она кивает на кресло напротив. Я сажусь. Жду. – Твой отец звонил, – говорит она, и я чувствую, как внутри что-то сжимается. Папа. Я не слышала его голос уже несколько недель. – Просил передать извинения, что не может приехать. Дела. – Как обычно, – говорю я, и в голосе проскальзывает горечь. Мать не комментирует. Она встает, подходит к комоду, открывает ящик. Достает что-то – большую коробку, перевязанную лентой. – Он отправил тебе подарок. Я беру коробку. Развязываю ленту. Открываю. Профессиональные карандаши – мягкие, твердые, всех оттенков. Скетчбуки в кожаном переплете, с плотной, шершавой бумагой, по которой так приятно скользит грифель. Уголь, сангина, сепия. Все, что нужно для рисования. Все, что нужно для черчения. Все, что нужно для мечты. Я смотрю на эти карандаши и чувствую, как к горлу подступает ком. Папа помнит. Папа знает. Папа видел, как я рисовала в детстве, как заполняла альбомы набросками, как мечтала о дизайне, о моде, о чем-то красивом и живом, а не о цифрах и отчетах. Он знает, чего я хочу. И уважает это. В отличие от нее. – Скажешь ему спасибо, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Это все? Мать смотрит на меня. В ее глазах – что-то, чего я не могу прочитать. Усталость? Сожаление? Или просто привычная сталь? – Я знаю, у вас там вечеринка, – говорит она. – Не буду мешать. Но, Виктория... Пока вы ведете себя прилично. И не забываете про комендантский час. Если кого-то из студентов заметят ночью на улице – наказание будет строгим. Уяснила? Я незаметно закатываю глаза. Вечно она за свое. – Да, мам. – Тогда иди. Я встаю, забираю коробку с карандашами. У двери оборачиваюсь. Мать уже сидит за столом, в своем кабинете, смотрит в ноутбук. Она не провожает меня взглядом. Как всегда. Выхожу на улицу. Вечереет, фонари уже зажглись, отбрасывая желтые круги на гравий. Я иду к общежитию, сжимая коробку с карандашами. Подарок от отца. Единственный человек, который меня понимает. Который видит. На парковке у главного корпуса я замечаю знакомую фигуру. Высокую, широкоплечую. Люцифер. А рядом – мужчина. Постарше, но с теми же темными глазами, с той же хищной грацией. Его отец. Маршалл Аллен. Они стоят у машины – дорогой, черной, с затемненными стеклами. Разговаривают. Я не должна подслушивать. Я должна пройти мимо, сделать вид, что не заметила. Но ноги прирастают к земле. Я юркаю за угол здания, прижимаюсь спиной к холодной стене. Слышу обрывки. – ...делаешь успехи, – голос отца Люцифера низкий, вкрадчивый. – Она уже не смотрит на тебя с ненавистью. – Она смотрит с ненавистью, – голос Люцифера звучит ровно, но я чувствую в нем напряжение. – Просто теперь это другая ненависть. – Какая разница. Главное – результат. Ты сближаешься с ней. Она тебе доверяет. А если и нет, то со временем доверие придет. Ты умеешь убеждать, – Маршалл хлопает сына по плечу. – Продолжай в том же духе. Чем ближе ты будешь к ней, тем ближе мы будем к ее матери. А Ребекка Уокер – это ключ ко всему. – Ты хочешь, чтобы я использовал ее? – голос Люцифера становится жестче. – А если я не хочу? – Ты хочешь, – голос Маршалла холодеет. – Ты хочешь, потому что я так сказал. И потому что без меня ты никто. Запомни это, Люцифер. Мир рушится. Я стою за углом, прижавшись к стене, и чувствую, как земля уходит из-под ног. Все это время. Все эти взгляды, эти разговоры, эти моменты, когда я думала, что он... что мы... Это ложь. Все это ложь. Он сближался со мной не потому, что я ему нравлюсь. Не потому, что его тянет. А потому, что отец приказал. Потому что я – ключ к матери. Потому что я – инструмент. Пешка в чужой игре. Коробка с карандашами выпадает из рук. Я слышу, как она падает на гравий, но не оборачиваюсь. Не могу. Не сейчас. Ноги сами несут меня прочь. Я бегу, не разбирая дороги, мимо корпусов, мимо фонарей, мимо людей, которые оборачиваются, что-то говорят. Я не слышу. Я ничего не слышу, кроме стука собственного сердца и голоса в голове: «Она тебе доверяет. Чем ближе ты будешь к ней, тем лучше». Дура. Какая же я дура. Я думала, он другой. Думала, что между нами что-то настоящее. Думала, что его взгляды, его прикосновения, его слова – это не игра. А это была игра. С самого начала.

POV Одри

Комната медленно преображается. Гирлянды уже развешаны – мы с Лэйн работаем молча, но слаженно, как будто делаем это вместе уже много лет. Она держит конец гирлянды, я закрепляю ее над окном. Потом меняемся – она лезет на стул, я подаю ей скотч. Странно, но сегодня мы с Лэйн как-то неожиданно сплотились. Словно нас поместили в одну лодку, и лодка эта называется «дети сумасшедших родителей». Я не знаю точно, что там у нее происходит – Лэйн не из тех, кто открывается. Но по тому, как она вздрагивает от громких звуков, как замирает, когда кто-то повышает голос, как избегает темных углов, я могу догадаться. Травма не бывает тихой. Она всегда оставляет следы. У меня тоже есть следы. Просто я научилась их прятать. Мы расставляем чипсы и фрукты на столе, и я чувствую, как слова подступают к горлу. Я не хочу говорить. Не хочу вспоминать. Но я устала. Устала бояться. Устала молчать. Устала притворяться, что все нормально. – Лэйн, – говорю я, и мой голос звучит тише, чем я планировала. Она поднимает голову. Смотрит на меня своими пустыми голубыми глазами. – Можешь никому не рассказывать, – говорю я, нарезая сыр на доске. – Я просто... хочу, чтобы кто-то знал. Не чтобы жалел. Не чтобы советовал. Просто... знал. Она молча кивает. Садится на стул, поджав ноги, и ждет. – Мои родители – сектанты, – говорю я, и это слово звучит так громко в тихой комнате, что мне становится не по себе. – Отец – священник. Но не обычный. Он создал свою... церковь. Свои правила. Своих богов, – Лэйн не моргает. Просто смотрит. – Я росла в доме, где женщина – это сосуд греха. Где любое проявление женственности – косметика, красивая одежда, даже улыбка – считалось приглашением дьявола. – Я режу сыр, стараясь, чтобы кусочки были ровными. – Меня запирали в чулане. На часы. На дни. За то, что я посмела надеть юбку короче колен. За то, что посмотрела на мальчика в школе. За то, что... Голос срывается. Я делаю паузу, собираюсь с мыслями. – Однажды у меня начались месячные, – продолжаю я. – Мне было тринадцать. Отец сказал, что это кара за грехи. Запер меня в чулане на трое суток. Сказал молиться, чтобы очиститься, – Лэйн сжимает пальцы на коленях. Я вижу, как побелели костяшки. – Я молилась, – говорю я. – Сначала. Потом поняла, что никто не придет. Никакой бог. Никакое чудо. Только я и темнота. И тогда я решила, что выберусь сама. Что буду учиться. Что стану сильной. Что никогда, ни за что не вернусь в этот ад. Я отодвигаю доску с нарезанным сыром. Смотрю на свои руки. Они не дрожат. Хорошо. – Я поступила в академию на бюджет. Сбежала. Оставила их. Иногда мне снятся кошмары, что они нашли меня. Что отец стоит в дверях и говорит: «Ты не сможешь убежать от греха, дочь моя», – я поднимаю глаза на Лэйн. – Но я убежала. И я не вернусь. Никогда. Лэйн молчит. Долго. Потом встает, берет пакет с чипсами, начинает пересыпать их в вазу. – Моя мать – алкоголичка, – говорит она, и ее голос звучит ровно, как будто она читает лекцию. – Отец ушел, когда мне не было и года. Она винила меня в том, что он бросил ее. Говорила, что если бы не я, он бы остался. Что я – ее проклятие, – Я смотрю на нее. Она не смотрит на меня. Ее руки аккуратно раскладывают чипсы. – Она приводила домой мужчин, – продолжает Лэйн. – Пьяных, грязных. Некоторые из них... смотрели на меня так, что хотелось провалиться сквозь землю. Я научилась прятаться. В ванной. Под кроватью. В шкафу. Узнала, как открывать замки шпилькой, потому что мать часто теряла ключи, когда напивалась. Она ставит вазу на стол. Поправляет ее. Потом садится обратно. – У меня была соседка, миссис Баркли. Старушка. Она жалела меня. Кормила. Разрешала ночевать в своём доме. Когда я была маленькой, я думала, что она – ангел. Теперь я знаю – она просто была доброй. Но для меня это одно и то же. – А теперь? – спрашиваю я. – Ты с ней общаешься? – Нет, – Лэйн качает головой. – Я не могу. Слишком много воспоминаний. Даже хорошие... они ведут к плохим. Мы молчим. Я беру салфетки, начинаю раскладывать их на столе. Она достает стаканы, расставляет их по кругу. – Тебе продолжают приходить сообщения? – спрашивает она. Я киваю. Сегодня утром, когда я чистила зубы, телефон завибрировал. «Вы думаете, что умные? Что перехитрите меня? Каждая ваша прогулка, каждый шепот – под моим контролем. Не проверяйте меня». – Десятое за неделю, – говорю я. – Каждый день. Как по расписанию. – Он следит за нами, – Лэйн поправляет стакан, который стоит криво. – Знает, что мы делаем. Где мы. Или у него есть кто-то внутри. Кто передает информацию. Мы смотрим друг на друга. В ее глазах – понимание. Мы в одной лодке. Не только из-за родителей. Из-за этого тоже. – Как думаешь, это он убил Чейза? – спрашиваю я. – Тот, кто пишет? – Не знаю, – Лэйн пожимает плечами. – Но он знает про Ади. Знает про кроссовок. Значит, он либо был там, либо ему кто-то рассказал. Или он сам его взял. Лэйн замолкает. Она берет метелку для пыли, начинает смахивать невидимые соринки со стола. Я помогаю ей. Наши движения синхронны, как будто мы делаем это вместе уже много лет. – Знаешь, – говорю я, – я думала, что после побега станет легче. Что кошмары уйдут. Что я смогу забыть. Не стало. Но стало... по-другому. Я больше не боюсь их. Я боюсь себя. Что я стану такой же. Холодной. Равнодушной. – Ты не такая, – Лэйн качает головой. – Ты злишься. Это значит, что внутри есть огонь. – А у тебя есть огонь? Она молчит. Потом берет плед с ее кровати, аккуратно складывает его в углу дивана. – Не знаю, – говорит она. – Иногда мне кажется, что я выгорела. Что внутри только пепел. Но потом... – она замолкает. – Потом я чувствую, что все еще могу бояться. А страх – это тоже огонь. Просто холодный. Мы заканчиваем готовить. Комната выглядит почти празднично – гирлянды, закуски, музыкальный центр, который Лэйн подключила к телефону. Я смотрю на наши отражения в окне – две темные фигуры в свете ламп. – Спасибо, – говорю я. – За то, что рассказала. За то, что выслушала. За то, что... ты здесь. Лэйн кивает. Не улыбается – она вообще редко улыбается. Но в ее глазах появляется что-то теплое. – И ты здесь, – говорит она. Мы садимся на диван, ждем остальных. В комнате тихо, только гирлянды мерцают, отбрасывая золотистые блики на стены. За окном темнеет, скоро придут девочки, начнется вечеринка. Мы будем смеяться, говорить о пустяках, делать вид, что ничего не случилось.

POV Лэйн

Дверь распахивается с такой силой, что ручка врезается в стену. Я вздрагиваю. Одри роняет салфетки, которые раскладывала на столе. Мы обе оборачиваемся на звук, и я вижу Вики. Я видела Вики разной. Ледяной. Злой. Раздраженной. Надменной. Даже растерянной – однажды, когда мать отчитала ее при мне. Но такой я ее не видела никогда. Ее подбородок дрожит. Не трясется – дрожит, мелкой, нервной дрожью, которую невозможно контролировать. На щеках – мокрые дорожки. Она плакала. Вики Уокер, ледяная королева, которая никогда не позволяет себе слабости, плакала. Слезы еще не высохли, смешались с тушью, оставив темные разводы под глазами. Она прижимается спиной к двери, закрывает ее, и медленно сползает по ней вниз. Садится на пол, обхватывает колени руками, и смотрит в одну точку. Пустым, разбитым взглядом. Одри бросается к ней первой. Подбегает, садится на корточки, заглядывает в лицо. – Вики? Что случилось? Я подхожу медленнее. Останавливаюсь рядом, приседаю перед ней. Наши глаза на одном уровне. Она не смотрит на меня. Смотрит сквозь. – Люцифер, – голос Вики звучит глухо, он как будто стал чужим, не её. – Он... – Что он сделал? – голос Одри становится жестче. Я чувствую, как в нем закипает злость. Вики рассказывает. Отрывисто, сбивчиво, иногда замолкая, чтобы сглотнуть ком в горле. Про отца Люцифера. Про их разговор на парковке. Про то, что все это время – все эти взгляды, все эти прикосновения, все эти моменты, когда она думала, что между ними что-то настоящее, – было частью плана. Чтобы сблизиться с ней. Чтобы подобраться к ее матери. – Он использовал меня, – шепчет Вики. – Я была для него просто... инструментом. Одри сжимает кулаки. Я вижу, как побелели костяшки ее пальцев. – Я убью его, – говорит она тихо, но в этой тишине – столько ярости, что мне становится не по себе. – Я убью этого ублюдка. – Одри, – я кладу руку ей на плечо. – Не сейчас. Она смотрит на меня. В ее глазах – огонь. Но она кивает. Замолкает. А я думаю. Я думаю о том, что видела. О том, как Люцифер смотрел на Вики. На лекциях, в коридорах, в столовой. Его взгляд всегда оживал, когда она входила. Становился мягче. Теплее. Даже когда он дразнил ее, даже когда бесил, в его глазах было что-то, что я не видела в других. Я не верю, что это была игра. Я не знаю Люцифера хорошо. Мы почти не общались. Но у меня есть навык – я сканирую людей. Привычка, выработанная годами жизни в аду, где нужно было понимать, кто опасен, а кто просто пьян. Кому можно доверять, а от кого держаться подальше. Я считываю микровыражения, жесты, интонации. И Люцифер... он не казался мне неискренним. Может, он отличный актер. Может, его отец научил его лгать так, что никто не отличит правду от вымысла. Но я сомневаюсь. Слишком много деталей. Слишком много моментов, которые невозможно сыграть. Как он сжимал челюсть, когда Вики отворачивалась. Как его пальцы на секунду замирали на ее талии, когда он думал, что никто не видит. Как его голос становился ниже, тише, когда он говорил с ней. Это не игра. Или игра, в которую он сам поверил. Я думаю дальше. О его отце. О том, что Люцифер, наверное, ненавидит его. Ненавидит за то, что его втянули в это. За то, что он должен плясать под чужую дудку. За то, что его чувства – настоящие, искренние, – оказались в одной клетке с приказом. Он, наверное, чувствовал себя предателем. Каждый раз, когда смотрел на Вики. Каждый раз, когда она улыбалась ему. Каждый раз, когда она начинала верить. Он знал, что рано или поздно правда выйдет наружу. И боялся этого момента. Но вместо того чтобы рассказать самому, он позволил ей узнать случайно. Подслушать. И теперь она разбита, а он... я не знаю, что с ним. Но уверена – ему тоже больно. Почему люди вечно что-то скрывают? Почему не говорят правду? Да, это страшно. Да, можно потерять человека. Но если ты открываешься, если рискуешь – есть шанс, что тебя поймут. Что увидят. Что почувствуют твою искренность. А когда правда выходит наружу сама, когда ее вырывают из темноты – это всегда катастрофа. И ее не собрать по кускам. Я понимаю Вики. Я бы тоже ощутила эту боль. Это чувство, что тебя использовали. Что твои чувства – всего лишь разменная монета в чужой игре. Что человек, которому ты начала верить, оказался марионеткой. Это хуже, чем ненависть. Это разрушает доверие. А доверие – штука хрупкая. Один раз сломаешь – и уже не склеишь. – Вики, – говорю я, и мой голос звучит тише, чем обычно. – Я не буду говорить, что все будет хорошо. Потому что сейчас – не хорошо. И не будет какое-то время, – она поднимает на меня глаза. Красные, опухшие, с размазанной тушью. – Но я скажу вот что. Твоя боль – настоящая. Твоя злость – справедливая. Ты имеешь право чувствовать все, что чувствуешь. – Я чувствую, что была дурой, – голос Вики срывается. – Думала, что он... что между нами... – Он мог чувствовать то же самое, – говорю я. Одри смотрит на меня. Вики тоже. – Я не оправдываю его, – говорю я. – Он должен был рассказать тебе сам. С самого начала. Это его вина. Но... я видела, как он на тебя смотрит. Это не игра. Или игра, в которую он сам поверил. – Откуда ты знаешь? – Вики сжимает губы. – Я наблюдаю за людьми. Это единственное, что у меня хорошо получается, – я пожимаю плечами. – И я не верю, что он мог притворяться так долго. С такой детализацией. Это за пределами возможностей даже хорошего актера. Вики молчит. Смотрит на меня. В ее глазах – буря. – Ты хочешь сказать, что он меня... – она не договаривает. – Я хочу сказать, что все сложнее, чем кажется, – я встаю, потому что колени затекли. – Но сейчас не время это обсуждать. Сейчас тебе нужно прийти в себя. – Она права, – Одри садится на пол рядом с Вики, берет ее за руку. – Люцифер – это потом. Сначала – ты. Твои чувства. Твое состояние. – Я в порядке, – Вики вытирает щеки тыльной стороной ладони. – Со мной все... – Не ври, – перебиваю я. – Ты не в порядке. И это нормально. Не надо притворяться. Она смотрит на меня. Долго. Потом ее лицо снова кривится, и она закрывает глаза, прислоняясь головой к двери. – Я не знаю, что делать, – шепчет она. – Я не знаю, как теперь смотреть на него. – Никак, – Одри сжимает ее руку. – Пока не захочешь. Пока не будешь готова. – А если я никогда не буду готова? – Тогда не будешь, – я пожимаю плечами. – Это твое право. Дверь открывается, и в комнату влетает Агата. С раскрасневшимися щеками, с пакетом в руках, с улыбкой на губах. – Я принесла еще чипсов и... – она замолкает. Смотрит на Вики. На ее лицо. На размазанную тушь. На Одри, которая сидит на полу, держа ее за руку. На меня, стоящую рядом с каменным лицом. Пакет выпадает из ее рук. Чипсы рассыпаются по полу. – Вики? – голос Агаты дрожит. – Что случилось? Что произошло? Ты... ты плакала? – она бросается к нам, падает на колени перед Вики, хватает ее за плечи. – Кто? Кто тебя обидел? Я его убью! Я... – Агата, – перебивает Одри. – Дыши. – Не могу я дышать, когда Вики плачет! – Агата почти кричит. – Вики никогда не плачет! Это что-то серьезное! Это... – Люцифер, – тихо говорит Вики. Агата замирает. Ее глаза расширяются. – Что он сделал? – шепчет она. – Я убью его. Я серьезно. Я... – Не надо никого убивать, – я кладу руку ей на плечо. – Сядь. Выдохни. Потом поговорим. Агата смотрит на меня. Потом на Вики. Потом на Одри. Она все еще дрожит, но садится на пол, поджимает ноги. – Рассказывайте, – говорит она. – Все. С самого начала. Вики рассказывает. Снова. Про отца Люцифера. Про разговор на парковке. Про то, что все это время было игрой. Агата слушает, и я вижу, как меняется ее лицо. Удивление. Неверие. Ярость. – Это не может быть правдой, – шепчет она. – Я видела, как он на нее смотрит. Это не... – Агата поднимает на меня глаза. – Ты веришь, что он мог притворяться? – Нет, – качаю головой. – Я верю, что его чувства настоящие. Но это не отменяет того, что он скрывал правду. – Зачем? – Агата смотрит на Вики. – Зачем он скрывал? – Боялся, наверное, – пожимаю плечами. – Боялся, что если расскажет, то потеряет ее. Или что отец сделает что-то. Я не знаю. Но он должен был сказать. Сразу. А не ждать, пока Вики узнает сама. – Он трус, – цедит Одри. – Возможно, – киваю я. – Но не только. Он еще и идиот. Потому что, если бы он рассказал, у него был бы шанс. А теперь... – я замолкаю. Смотрю на Вики. Она сидит, обхватив колени, и смотрит в одну точку. – Доверие легко потерять. Трудно вернуть. – И что мне делать? – Вики поднимает на меня глаза. – Ничего, – пожимаю плечами. – Пока. Просто... жить. Чувствовать. Не заставлять себя прощать, если не готова. И не заставлять себя ненавидеть, если не можешь. Агата обнимает Вики. Одри кладет руку ей на плечо. Я стою рядом, смотрю на них, и думаю о том, как хрупки люди. Как легко нас сломать. Как трудно собрать заново. – Вечеринка отменяется? – тихо спрашивает Агата. – Нет, – Вики вытирает глаза. – Не отменяется. Я не хочу, чтобы он... чтобы это... – она замолкает, подбирая слова. – Я не хочу, чтобы из-за него моя жизнь останавливалась. – Хорошо, – киваю я и протягиваю ей руку. Вики смотрит на нее секунду, потом берет. Помогаю ей встать. – Тогда давайте доделывать. – Спасибо, – шепчет она. – За то, что не сказали «я же говорила». Или «все будет хорошо». Или еще какую-то глупость. Я усмехаюсь. Почти улыбаюсь. – Я не умею говорить глупости, – говорю я. – Только правду. А правда в том, что сейчас херово. Но это пройдет. Не сразу. Но пройдет. Я знаю. Потому что сама через это проходила. Не с парнем. С жизнью, – я пожимаю плечами. – И ничего. Жива. Она смотрит на меня долгим взглядом. Потом кивает. Мы возвращаемся к подготовке. Расставляем чипсы, поправляем гирлянды, включаем музыку. Агата пытается шутить, Одри поддакивает, Вики иногда улыбается – грустно, но улыбается. А я думаю о том, что мир не черно-белый. Что люди не делятся на хороших и плохих. Что Люцифер, возможно, действительно любит Вики. Но это не отменяет того, что он совершил ошибку. И что теперь ему придется за нее платить. Я надеюсь, он сможет объясниться. И что Вики сможет его услышать. Не сейчас. Потом. Но если нет – это будет ее выбор. И я его приму. Потому что единственное, чему научила меня жизнь, – это тому, что каждый имеет право на свои чувства. Даже если они неудобные. Даже если они неправильные. Даже если они разбивают сердце.

POV Агата

Вечеринка потихоньку начиналась. Комната преобразилась — гирлянды мерцали теплым желтым светом, на столе появились чипсы, фрукты, какие-то закуски, которые мы с Лэйн приготовили, и, конечно, музыка. Негромкая, но ритмичная, такая, под которую хочется двигаться, даже если ты не в настроении. Гости приходили постепенно. Сначала Ноа — он появился в дверях, поправил очки и смущенно улыбнулся. Я подбежала к нему и крепко обняла. Он был поникшим последние дни — Ади пропал, и Ноа, кажется, винил себя в том, что не заметил, не предупредил, не остановил. Он редко общался с нами, замыкался в себе, и я волновалась. Но сейчас он здесь. И от этого у меня на душе стало чуть теплее. — Привет, — сказала я, отстраняясь, но все еще держа его за плечи. — Ты как? — Нормально, — Ноа пожал плечами, но глаза его были грустными. — Решил, что не хочу сидеть один. Плюс ты говорила, что будет торт. — Будет, будет торт, — засмеялась я. — Обещаю. Следом пришел Эзра. Он вошел в дверь, и комнату словно залило светом. Я не знаю, как это объяснить — может, просто у меня внутри зажглась лампочка. Он был в темной рубашке с расстегнутым воротом, волосы чуть влажные, на губах — та самая улыбка, от которой у меня подкашиваются колени. Он подошел ко мне, притянул за талию, и я почувствовала, как по спине побежали мурашки. — С днем рождения, самая прекрасная женщина, — прошептал он мне на ухо, и его голос — низкий, с хрипотцой — заставил мое сердце биться быстрее. — Спасибо, — выдохнула я. Он отстранился, разжал руки, и я заметила в его пальцах что-то маленькое, блестящее. Он надел кулон мне на шею — тонкая цепочка и камень, переливающийся в свете гирлянд. Я опустила глаза, коснулась пальцами подвески. Она была шикарной — дорогой, явно не из дешевых магазинчиков. Камень глубокого синего цвета, как его глаза в полумраке. Я покраснела. Щеки залило жаром, и я почувствовала, как стыд и восторг смешиваются в один коктейль. — Господи, — выдохнула я. — Ты не должен был столько на меня тратить... — Для тебя целого мира будет мало, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только правда. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все тает. Пальцы дрожали, когда я касалась кулона. — Эзра, — сказала я тихо, так, чтобы слышал только он. — Я вся твоя. Он ухмыльнулся. Хищно, довольно, как кот, который только что добрался до сметаны. В его глазах зажглись чертики, и я поняла, что он все понял. Абсолютно все. Потому что я порвала с Александром. Окончательно. Сегодня. Это случилось сегодня, когда родители приезжали на родительский день. Мы гуляли по территории, говорили о пустяках, смеялись. Мама обнимала меня так, будто не видела целую вечность, папа шутил про студенческую жизнь и вспоминал свою молодость. — Агата, — спросила мама, когда мы сидели на скамейке у озера. — А что у тебя с Алексом? Вы вроде не общаетесь в последнее время. Я замялась. Не знала, что сказать. Отец отложил телефон и посмотрел на меня. — Ты как-то сияешь, дочка, — заметил он. — У тебя новый парень? Я покраснела. Потому что подумала об Эзре. О его руках, о его глазах, о том, как он смотрит на меня, будто я — единственное, что имеет значение. — Я не знаю, — сказала я честно. — Я запуталась. Мама взяла меня за руку. — Дорогая, — сказала она мягко. — Слушай себя. Не нас. Не подруг. Не то, что «должно быть правильно». Слушай, что у тебя внутри. Если Александр не делает тебя счастливой — зачем ты с ним? — А если я боюсь? — спросила я. — Что останусь одна? Отец усмехнулся. — Ты — Харрис, — сказал он. — Мы не остаемся одни. Мы выбираем, с кем быть. И если ты выбрала не того — это не конец света. Это просто опыт. Но если ты нашла того, кто заставляет твое сердце биться быстрее, не упускай его. Я смотрела на них — на маму, которая всегда меня поддерживала, на папу, который научил меня не бояться ошибок. И поняла, что должна это сделать. Ради себя. После того как родители уехали, я не пошла в комнату. Пошла к Александру. Он открыл дверь, увидел меня, и его лицо не изменилось. Ни удивления. Ни радости. Ничего. Я стояла на пороге его комнаты, смотрела на этого человека, который был моим парнем почти год, и чувствовала... пустоту. Ни боли. Ни обиды. Ничего. – Нам нужно поговорить, – сказала я. Он вздохнул. Отошел в сторону, пропуская меня. Я вошла, села на стул у его стола. Он сел на кровать, скрестил руки. – Я не могу больше, – сказала я прямо. – С тобой. С нами. – Что значит «не могу»? – он прищурился. – То и значит, – я смотрела ему в глаза. – Я устала чувствовать себя пустым местом. Устала ждать, пока ты заметишь меня. Устала быть удобной. Устала чувствовать, что я тебе не нужна. – Агата, – начал он, но я перебила. – Не надо. Я все решила. Мы расстаемся. Он молчал. Долго. Потом пожал плечами. – Как хочешь. Три слова. Как хочешь. Не «давай поговорим», не «дай мне шанс», не «ты для меня важна». Просто «как хочешь». Я встала, пошла к двери. На пороге обернулась. – Знаешь, – сказала я. – Я думала, что будет больно. Думала, что буду плакать. Думала, что буду умолять тебя передумать. А по факту – просто пусто. И это, наверное, самое грустное. Он не ответил. Я вышла и закрыла дверь. И поняла, что свободна. Сейчас, стоя в центре комнаты, с кулоном на шее и Эзрой рядом, я чувствовала, что сделала правильный выбор. И пусть сегодня был тяжелый день – сначала прощание с родителями, потом разрыв с Александром, – сейчас, в этом круге света, в его объятиях, я была счастлива. – Ты прекрасна, – сказал он. Он погладил меня по щеке, и я прижалась к его ладони. – Сегодня особенно. – Это из-за кулона, – улыбнулась я. – Это из-за тебя, – поправил он. – Кулон просто подчеркивает то, что уже есть. Я зарылась лицом в его рубашку, вдохнула знакомый запах и почувствовала, как внутри разливается тепло. Не то болезненное, липкое тепло, которое было с Алексом. Настоящее. Глубокое. То, от которого хочется жить. – Эзра, – прошептала я. – Я рада, что ты пришел. – Я всегда буду приходить, – ответил он. – Куда бы ты ни позвала. Я подняла голову, посмотрела в его глаза. В них отражались гирлянды, и казалось, что внутри него – целая вселенная. – Это опасно, – сказала я. – То, что между нами. – Знаю, – усмехнулся он. – Но я люблю опасность. Он поцеловал меня в лоб, и я закрыла глаза. Вокруг шумели гости, кто-то включил музыку громче, Ноа спорил с Лэйн о чем-то научном, Вики улыбалась, но глаза ее были грустными. А в этом маленьком пространстве между нами была только тишина. И она была громче всех слов.

***

Вечеринка разгоралась как костер, в который подбросили сухих дров. Комната наполнилась людьми, музыкой, смехом и тем особым хаосом, который бывает только когда много молодых, слегка пьяных и очень громких студентов собираются в одном месте. Я стояла посреди этого бедлама и чувствовала, как энергия бьет через край. Гирлянды мерцали, отбрасывая золотистые блики на лица, музыка пульсировала в такт сердцу, и воздух был сладким от духов, алкоголя и чего-то еще — той самой свободы, которую я так долго искала. Ноа уже оттаял — кто-то из его группы подошел поговорить о каком-то дурацком проекте, и он увлеченно спорил, размахивая руками и поправляя очки. Я видела, как его глаза загорелись, и подумала, что, может быть, сегодня он хотя бы на час забудет об Ади. Лэйн стояла у стены с бокалом в руке и делала вид, что ей неинтересно, но я замечала, как она наблюдает за всеми — сканирует, оценивает, запоминает. Ее взгляд скользил по лицам, по жестам, по интонациям. Я иногда забывала, что она будущий криптограф — ей по долгу службы положено быть незаметной и все замечать. Одри была уже на третьем бокале и стала опасной. Она обычно сдержанная, колкая, с иронией, но когда выпивала, ее внутренний цензор отключался, и она начинала говорить то, что думает. Громко. И всем подряд. — ...и тогда я сказала ему, что его теория о влиянии стресса на когнитивные способности — это просто попытка оправдать собственную лень, — вещала она какой-то девушке с факультета психологии. Та смотрела на нее с ужасом и восхищением одновременно. — Одри, — позвала я. — Иди сюда, помоги с чипсами. Она подошла, покачиваясь, и я сунула ей в руки миску. — Ты пьяна, — сказала я шепотом. — Я в состоянии творческого подъема, — возразила она. — Это разные вещи. — Это одно и то же, но с разными названиями. — Ты философ, Агата. Я и не знала. — Я многогранна. Она засмеялась, и я засмеялась тоже. Музыка сменилась на что-то более ритмичное, и кто-то закричал «Танцы!». Комната взорвалась движением — кто-то отодвинул стулья, кто-то включил стробоскоп на телефоне, и началось то самое, ради чего все эти вечеринки и затеваются. Эзра подошел сзади, обнял меня за талию. — Ты сегодня королева бала, — сказал он мне на ухо. — Я всегда королева, — ответила я, поворачиваясь к нему. — Просто сегодня у меня есть доказательства. Ты. Ты — мое доказательство. Он усмехнулся, и я увидела, как в его глазах загорелись чертики. — Опасное заявление. — Я люблю опасность, — повторила я его же слова. Он поцеловал меня, и в этот момент кто-то крикнул: «Горько!» — хотя никакой свадьбы не было, просто все были в таком настроении. Я отстранилась, засмеялась, и мы влились в общий водоворот. Вики стояла в углу, прижимая к груди бокал. Она улыбалась, но я видела, как ее глаза оставались пустыми. После того, что случилось сегодня, она держалась молодцом — не плакала, не жаловалась, не ушла из комнаты. Но я знала, что внутри у нее все кипит. Или, наоборот, замерзло. С Вики никогда не поймешь. Я подошла к ней, обняла. — Ты как? — спросила я тихо. — Нормально, — сказала она. — Пью, танцую, делаю вид, что мне весело. — Очень убедительно. — Спасибо, я старалась. — Не надо стараться, — я сжала ее плечо. — Просто... будь. Здесь. С нами. Она посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то теплое. — Спасибо, — сказала она. — Правда. За то, что не спрашиваешь, все ли в порядке. — Я не идиотка. Она усмехнулась. Почти улыбнулась. Дверь открылась. Я не сразу заметила — слишком много народу, слишком много шума. Но потом увидела, как изменилось лицо Вики. Оно побледнело. Сразу, как будто кто-то выключил свет. Я проследила за ее взглядом. Люцифер стоял на пороге. Он выглядел... умиротворенным. Расслабленным. В черной рубашке, с небрежно расстегнутым воротом, с этой своей вечной ухмылкой. Он еще не знал. Он еще не понимал, что произошло сегодня. Что Вики все слышала. Что между ними все кончено. — Привет, — сказал он, обводя комнату взглядом. — А я думал, вы меня не позвали. Тишина. Не полная, но та, которая бывает, когда все одновременно замолкают, потому что чувствуют — что-то не так. Одри подлетела к нему первой. Подвыпившая, злая, с горящими глазами. — Ты, — сказала она, тыча в него пальцем. — Ты — кусок дерьма. — Приятно познакомиться, — Люцифер приподнял бровь. — Я тоже рад тебя видеть. — Не умничай. — Одри подошла ближе, и я испугалась, что сейчас она его ударит. — Ты знаешь, что ты сделал? — Не имею ни малейшего понятия. — Притворяешься? — она засмеялась, но смех был злым. — Как ты притворялся все это время? Как притворялся, что любишь ее? Люцифер посмотрел на Вики. Та стояла в углу, прижавшись к стене, и смотрела на него. В ее глазах — боль, злость, разочарование. — Вики, — сказал он. — Что происходит? — Ты не знаешь? — Одри встала между ними. — Ты правда не знаешь? Или просто играешь роль? — Одри, — я попыталась ее утихомирить. — Может, не сейчас... — Нет, сейчас! — она повернулась ко мне. — Он должен знать! Он должен понять, что сделал! — Что я сделал? — Люцифер повысил голос. — Ты использовал ее! — крикнула Одри. — Все это время! Твои взгляды, твои прикосновения, твои слова — все это была игра! Твой отец приказал, и ты послушался, как дрессированная собачка! Люцифер побледнел. Я видела, как его лицо изменилось — ухмылка исчезла, глаза стали жесткими. — Откуда ты... — начал он. — Вики слышала, — перебила я. — Сегодня. На парковке. Твой разговор с отцом. Он посмотрел на Вики. Та не отводила взгляда. Но и не подходила. — Вики, — сказал он, и в его голосе впервые за все время не было привычной самоуверенности. — Это не то, что ты думаешь. — Не то? — голос Вики был тихим, но в этой тишине — сталь. — Я слышала, как твой отец сказал, что я — ключ к моей матери. Что ты должен сблизиться со мной. Что я — инструмент. — Это не вся правда... — А какая правда? — Вики сделала шаг вперед. — Что ты чувствовал ко мне что-то? Или что ты просто выполнял приказ? Он молчал. Смотрел на нее. Я видела, как он сжимает кулаки, как напряжены его плечи. — Я не могу сейчас, — сказал он наконец. — Не здесь. Не при всех. — Тогда уходи, — Одри указала на дверь. — Уходи и не возвращайся. — Вики, — он снова посмотрел на нее. — Уходи, Люцифер, — сказала она. — Пожалуйста. Он постоял секунду. Потом развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Тишина. Неловкая, тяжелая. — Ну что, — сказал кто-то из гостей. — Может, музыку погромче? Кто-то засмеялся, кто-то подошел к Вики, обнял. Я смотрела на дверь, за которой скрылся Люцифер, и думала о том, что он, наверное, сейчас стоит в коридоре, прислонившись к стене, и пытается дышать. Я почти чувствовала его боль. Но сейчас было не до него. — Торт! — крикнула я. — Кто хочет торт? — Я! — заорал Ноа. — Я хочу торт! — Я тоже! — подхватил кто-то. Я зажгла свечи. Комната потемнела, только гирлянды мерцали, и огоньки свечей отражались в глазах гостей. — С днем рождения, Агата! — закричали все хором. Я загадала желание. О том, чтобы мы все остались живы. Чтобы нашли Ади. Чтобы Вики смогла простить или забыть. Чтобы я никогда больше не чувствовала себя пустым местом. Я задула свечи. Все захлопали. — А теперь — торт! — объявила я. — Ноа, режь, ты лучше всех справляешься с острыми предметами. — Это звучит угрожающе, — сказал он, но взял нож. — Это комплимент, — заверила я. Музыка снова заиграла. Кто-то танцевал, кто-то пил, кто-то ел торт и обсуждал Люцифера. Агата с Эзрой стояли в углу, обнявшись, и я смотрела на них и чувствовала, что в этом хаосе есть что-то правильное. Мы все здесь. Мы живы. И пока мы вместе, мы справимся. Даже с самым страшным.

***

Вечеринка достигла той идеальной стадии, когда никто уже не помнит, зачем пришел, но всем хорошо. Музыка играла тише – кто-то сделал звук потише, потому что соседи начали стучать по батареям. Гирлянды мерцали, отбрасывая золотистые блики на разгоряченные лица. Воздух был густым от духов, пота, алкоголя и той особой магии, которая бывает только в два часа ночи, когда все маски сняты и люди становятся настоящими. Кто-то валялся на кроватях – я видела, как Ноа растянулся на моей, закрыв глаза, и делал вид, что не спит, хотя храпел так, что стекла дрожали. Кто-то целовался в углах – пара с факультета дизайна прилипла друг к другу так, что, казалось, их не отодрать даже лопатой. Кто-то сидел в кругу на полу и пил что-то крепкое из пластиковых стаканчиков, обсуждая профессоров, оценки и то, кто с кем спал. Я сидела на коленях Эзры. Это началось случайно – места на диване не хватило, он потянул меня за руку, и я просто... упала. Ну, не упала, а грациозно опустилась, но это звучит менее эпично. Его руки обхватили мою талию, мои – его шею, и мы сидели так уже, наверное, полчаса, болтая о всякой ерунде, и мне было так хорошо, что я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. – ...и тогда она сказала, что мой проект – это «кричащая безвкусица», – рассказывала я, хихикая. – Представляешь? Кричащая безвкусица! Я полдня рыдала в туалете. – А потом? – Эзра провел пальцем по моей щеке, убирая выбившуюся прядь. Движение собственническое, властное. Как будто он имел право распоряжаться моими волосами. Как будто они принадлежали ему. – А потом я взяла и переделала все за ночь. И на защите она сказала, что это «смелый шаг в новом направлении». – Ты не умеешь проигрывать, – усмехнулся он. – Я умею. Просто не люблю. – Это одно и то же. – Это разные вещи! – я ткнула его в грудь. – Уметь и любить – разные глаголы. – Ты еще и лингвист. – Я многогранна. Он засмеялся, и я почувствовала вибрацию его грудной клетки. Его пальцы впились в мою талию чуть сильнее – не больно, но ощутимо. Напоминание, кто здесь главный. – Ты пьяна, – сказал он. – Немного, – призналась я. – Но это хорошее «немного». Когда мир становится мягче, а люди – добрее. И языки развязываются. И руки. – Руки? – Он приподнял бровь. Взгляд стал тяжелым, изучающим. – Ну, знаешь... – я замялась, потому что вдруг поняла, что сказала. – Руками можно обниматься. Или держаться за руки. Или... – Или? – его голос стал ниже, почти угрожающим. Или обещающим. Я не могла понять. Я покраснела. Даже в полумраке гирлянд, даже после трех бокалов, даже когда все вокруг уже давно ничего не замечают, я покраснела. – Или ты издеваешься надо мной, – сказала я, утыкаясь лицом ему в плечо. – Никогда, – он поцеловал меня в макушку, и его губы задержались на волосах дольше, чем нужно. – Я просто люблю смотреть, как ты смущаешься. – Это жестоко. – Это восхитительно. – Эзра, – сказала я тихо. Я подняла голову, посмотрела ему в глаза. В них отражались огоньки гирлянд, и казалось, что внутри него – целая вселенная, и я – ее центр. – Ты сегодня самый красивый. – Я всегда самый красивый, – поправил он. – Просто сегодня ты обратила внимание. – Скромность – не твоя сильная сторона. – А зачем мне скромность, когда есть ты? – я хотела сказать что-то еще, но он не дал. Его рука легла на мой затылок, притягивая ближе. – Можно тебя поцеловать? – спросил он. Но это не был вопрос. Это было утверждение. Он уже знал ответ. – Ты спрашиваешь? – выдохнула я. – Я всегда спрашиваю. – Его губы почти касались моих. – Но ответ мне известен. – Тогда зачем спрашиваешь? – Чтобы ты знала: я мог бы взять без спроса. Но выбираю спросить. От этих слов у меня подкосились колени. Хорошо, что я сидела. – Да, – прошептала я. – Можно. Он поцеловал меня. Сначала – легко, почти невесомо. Его губы коснулись моих, как будто пробуя на вкус, проверяя, та ли я еще, помню ли, как ему отвечать. Я почувствовала тепло, мягкость, и внутри что-то затрепетало. Он отстранился на секунду, посмотрел мне в глаза, и я увидела в них не вопрос – утверждение. «Ты моя». Я ответила сама. Потянулась к нему, прижалась ближе, запустила пальцы в его волосы. Он выдохнул – коротко, сдавленно – и его губы снова нашли мои. Поцелуй углубился. Его язык скользнул по моей нижней губе, и я открылась без сопротивления. Он вошел внутрь, медленно, властно, беря то, что принадлежало ему по праву. Я почувствовала, как по телу разливается жар – от губ к шее, от шеи к груди, от груди ниже, в живот, в бедра, в самые кончики пальцев. Его руки сжали мою талию сильнее, притягивая ближе. Я чувствовала его пальцы – горячие, сильные – они впивались в кожу, оставляли следы, которые я не хотела скрывать. Мои пальцы запутались в его волосах, и я тянула его к себе, хотела больше, глубже, острее. Он целовал меня так, будто я – его собственность. Будто он имел на это право. И самое страшное – я хотела, чтобы он имел. Его язык скользил по моему небу, дразнил, ласкал, требовал. Я застонала – тихо, сдавленно, – и он услышал. И это его завело. Он углубил поцелуй. Стал жестче, требовательнее. Его губы давили на мои, язык исследовал каждый сантиметр, не оставляя места сомнениям. Я отвечала тем же – вцепилась в его волосы, прикусила его нижнюю губу, услышала его стон и почувствовала, как внутри все сжалось от удовольствия. Он отстранился, чтобы перевести дыхание. Мы смотрели друг на друга, и я видела в его глазах отражение себя – растрепанную, с припухшими губами, с горящими щеками. Желающую. Его. – Ты моя, вся, – сказал он. Не спросил. Сказал. – С этого момента. И навсегда. Он поцеловал меня снова. В этот раз – грубо, почти больно. Его язык ворвался в мой рот, не спрашивая разрешения, и я ответила тем же. Мы целовались так, будто хотели сожрать друг друга, будто это был последний поцелуй в нашей жизни. Его руки сжимали мою талию, мои руки царапали его спину через тонкую ткань рубашки. Я чувствовала, как его дыхание сбивается, как пульс бьется в такт моему, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя отметины, которые я буду носить с гордостью. Он отстранился первым. Его лоб коснулся моего лба, и мы стояли так, закрыв глаза, просто дышали друг другом. – Я и так знала, – прошептала я. – Я приняла это давно. Еще в тот день в библиотеке. Я ведь всегда была умной. И чуточку трусливой. – И опасной. – И твоей. Он поцеловал меня в лоб – собственнически, как будто ставил печать. Я улыбнулась. И мы снова поцеловались – уже не страстно, а уютно, как будто укладывали любовь спать, укрывали ее одеялом и шептали «спокойной ночи». Гирлянды мерцали. Кто-то танцевал, кто-то спал, кто-то плакал в углу. А я сидела на коленях у мужчины, который сказал, что я – его, и чувствовала, что этот момент – самый правильный в моей жизни. Даже с учетом всего того, что происходило вокруг. Даже с учетом страха, угроз, пропавшего друга. В этом хаосе, в этой темноте, мы нашли друг друга. И это было самым большим чудом.