Часть 4. Боязнь привязанности

Бабушка Бан Чана скоро работает спицами, занимаясь вязкой летнего берета единственному внуку. Она набубнивает себе под нос особо понравившиеся слова поддержки, сказанные пастырем в день похорон её мужа: — Все уходят. Кто силён духом, остаётся и живёт счастливо для счастья своих близких, кто уже не сможет разделить это счастье на земле с нами. В какой-то момент подобные слова стали нормой в речи старушки, а Чан не взялся углубляться в причину её личной трагедии: ему хватает своей — остаться к неполным шестнадцати годам на попечение у одной только бабушки, и та готовится или свихнуться окончательно на религиозном фоне, или уже отходить в мир иной. В конце концов, все люди смертны, разве не так? И чем старше, тем более они подвержены старости, серости, скудоумию и — смертности. И ведь, со всеми же однажды случится. Бан Чан машет рукой на прощание бабушке, кричит уже из коридора, что идёт в школу, а когда она подрывается с насиженного места для поцелуя, парень успевает шмыгнуть за дверь на лестничную клетку, скатиться по перилам на этаж ниже. Никаких поцелуев. Никаких объятий. Никаких добрых слов её стряпне. Вкусной стряпне, но — нельзя. Иначе Чан привяжется к ней сильнее, чем был привязан к дедушке, чем был привязан к папе и… К маме. Ребёнку нормально быть полностью зависимым от родителей до определенного возраста, и нормально получать их безусловную любовь, дарить такую же чистоту — с привкусом детских незатейливо-глупых обид — в ответ. Нормально быть спутанными в один клубок бесконечно разноцветных нитей. Но с возрастом, когда собственная тропа будущего только отделяется, когда ещё не до конца ясен её цвет, когда от прежнего огромного клубка эмоций и жизни остаётся одна только шерсть — колючая и серая, пахнущая плесенью и болезнями — хочется только поскорее отвязаться, отрезать себя от того, что прежде было 'семьей', что уже разрушилось на глазах у Чана, оставив наблюдать за туго натянутой последней связующей ниткой. И ту надо обрезать поскорее. Чтобы, когда наступит тот особенно серый дождливый день, Бан Чан не утерял свой цвет, свою собственную алую нить жизни, чтобы смог идти вперёд, не чувствуя за собой вины и обязательств. Сидя на ступенях парой этажей ниже квартиры бабушки, Бан Чан утирается рукавом школьной рубашки, в которое утро уговаривая себя вырвать то тёплое и мягкое к единственной родственнице самыми жёсткими клещами. Это только сегодня у него не случается победы, но случается коробка её любимых конфет, случаются краткие объятия. Однажды Чан пересилит себя, и сможет порвать эту цепь.