`Глава 8. Узел.

Лёд после инцидента с ожерельем всё ещё висел в воздухе Хогвартса, но для Гермионы он сгустился в липкую, тягучую тревогу. Её лабораторный журнал лежал нетронутым. Мысли крутились не вокруг формул, а вокруг двух слов, сказанных беззвучным отчаянием: «Хороших умов и так мало». Она видела, как изменился Драко. Это было не просто истощение — это было медленное стирание. Он двигался по коридорам призраком, а его обычная свита — Нотт, Забини, Паркинсон — держалась вокруг него плотным, нервным кольцом. Особенно Паркинсон. Её взгляд, острый и ядовитый, теперь постоянно скользил по Гермионе с немым вопросом и растущей подозрительностью. Раньше Панси смотрела на неё с презрением. Теперь — с холодным, аналитическим интересом хищницы, учуявшей чужой запах на своей территории.

🖤🖤

Большой зал, ужин. Рон Уизли пять раз за последние десять минут безуспешно пытался поймать взгляд Гермионы. Он рассказывал о новом манёвре, который собирался опробовать на тренировке по квиддичу, жестикулировал, шутил — но её внимание было рассеяно. Её взгляд снова и снова скользил к слизеринскому столу, где Драко Малфой сидел, отодвигая еду по тарелке. — …и потом я говорю Пирсу: «Если твой бладжер тебя ещё раз так подведёт, я сам превращусь в бладжер и выбью из тебя всю дурь!» Правда же смешно, Гермиона? Гермиона? — Что? А, да… смешно, — она вздрогнула, вернувшись к реальности. Её улыбка была натянутой и поспешной. — Прости, Рон, я задумалась о… о домашнем задании по трансфигурации. Рон сник. Щёки его, всегда такие подвижные, обмякли. Он видел, как она «задумывалась» уже вторую неделю. И он видел, куда именно улетали её мысли. — Ладно, — пробормотал он, отодвигая свою тарелку с пирогом, который внезапно потерял вкус. — Я… пожалуй, пойду. Мне ещё с Гарри потренироваться. Он встал и ушёл, не дождавшись ответа. Гермиона смотрела ему вслед с мучительным чувством вины. Она знала, что ранит его. Знавала, что Рон всё ещё надеется, что между ними может быть что-то большее, чем дружба. И ещё несколько месяцев назад эти надежды, возможно, имели бы под собой почву. Но сейчас… сейчас в её голове и сердце был занят весь ментальный и эмоциональный простор. Им занимали серебристые волосы в склянке, чёрные прожилки на бледной коже и серая бездна в глазах Драко Малфоя. Гарри, сидевший напротив, тихо вздохнул, наблюдая за уходом Рона и отрешённостью Гермионы.

🖤🖤

За слизеринским столом атмосфера тоже была далека от праздничной. — Ещё одно слово о моих волосах, Забини, и я приклею твой язык к потолку, — процедил Драко, но в его угрозе не было привычной огранки. Была только плоская, механическая злость. — Расслабься, принц, — Блейз Забини развалился на скамье, грациозно отрезая кусок ростбифа. — Я просто констатирую факт. Ты выглядишь так, будто тебя месяц катали в бочке с пиксими и потом выжали. Нотт, скажи ему. Теодор Нотт, не отрываясь от книги по древним рунам, лишь поднял взгляд и медленно осмотрел Драко с головы до ног. — Потеря веса. Тремор в пальцах левой руки. Расширенные зрачки, плохо реагирующие на свет. Хроническое недосыпание вкупе с нервным истощением. И свежий ожог второго типа на правом запястье, который ты пытаешься скрыть под тремя слоями ткани. Вывод: ты либо заражён редкой формой спорадической гоблинской лихорадки, либо добровольно занимаешься чем-то невероятно идиотским и опасным. Ставлю десять сиклей на второй вариант. Драко замёр, чувствуя, как под холодным, аналитическим взглядом Тео его защитные слои трескаются, как лёд. — Не твоё дело, Нотт. — Кто сделал нашу учёбу по зельеварению в прошлом году своим делом, когда Снейп хотел меня отчислить? — спокойно спросил Тео, закрывая книгу. — Кто отмазал Забини от расследования после того, как он «случайно» поджёг половину кабинета по защите? Мы здесь, Драко. Мы твои друзья. Не твои солдаты и не твои слуги. Если ты влип — мы поможем. Если ты не хочешь говорить — мы отступим. Но перестань вести себя так, будто ты на этой планете один. Тихий, но твёрдый тон Тео заставил Драко сжаться внутри. Он посмотрел на Блейза, который уже не шутил, а смотрел на него с редкой для него серьёзностью. — Тео прав, — сказал Блейз просто. — Ты нас держишь за идиотов. Или за трусов. И то, и другое обидно. — Это не про трусость, — прошептал Драко, глядя в свою тарелку. — Это про… чтобы вас не втянули. Мой отец… задание… Он не смог договорить. Имя отца повисло в воздухе тяжёлым, ледяным камнем. — Люциус давит? — уточнил Тео, и в его голосе не было удивления, лишь холодное понимание. — Значит, слухи правдивы. Ты что-то делаешь для Того-Кого-Нельзя-Называть. Драко молча кивнул, не в силах поднять глаза. — Тогда слушай, — Тео понизил голос до едва слышного шёпота, в то время как Блейз небрежно отодвинулся, прикрывая их от любопытных ушей. — Если дело в магии, особенно в тёмной или нестабильной — я могу посмотреть книги из семейной библиотеки Ноттов. У нас есть… специфические трактаты. Если дело в слежке или в том, чтобы что-то незаметно пронести — Забини тут гений. Но мы не можем помогать вслепую. Дай нам точку опоры. Самую маленькую. В эту минуту Драко почувствовал почти физическую боль от благодарности. Они предлагали руку, протянутую над пропастью, в которую он падал. Но взять её — значило навлечь ту же опасность и на них. — Не сейчас, — выдавил он. — Но… спасибо. За предложение. Блейз хлопнул его по плечу — жест настолько неожиданный и простой, что Драко вздрогнул. — Ладно, ладно. Терпеть твою мрачную рожу ещё можно. Но если снова увижу, как ты пялишься на Грейнджер с таким видом, будто она последняя бутылка воды в пустыне, — прибью сам. Позор для факультета. Драко чувствовал, как краснеет, и ненавидел себя за это. В этот момент мимо их стола, направляясь к выходу, прошла Пэнси Паркинсон. Она бросила на Драко взгляд — раненый, ядовитый, полный немого укора — и, не сбавляя шага, шикнула в сторону Гермионы: «Видимо, у грязнокровок теперь новая специализация — няньки для неудачников». Её слова, сказанные достаточно громко, донеслись до гриффиндорского стола. Рон, уже почти у двери, обернулся, и его лицо исказилось от гнева. Гермиона же просто побледнела, но не опустила глаз. Она встретила взгляд Драко. Всего на секунду. И в этой секунде не было ничего, кроме молчаливого, разделённого стыда и понимания. Затем она опустила взгляд, а Драко с силой сжал кулак, чувствуя, как от ярости и бессилия у него темнеет в глазах.

🖤🖤

Гостиная Гриффиндора, позже тем же вечером. Гермиона пыталась читать, но слова расплывались перед глазами. Она чувствовала на себе тяжёлый взгляд Рона, который с того самого ужина не сказал ей ни слова. Он сидел с Гарри у огня и что-то яростно нашептывал, бросая в её сторону колкие взгляды. Наконец, не выдержав, Рон встал и направился к ней. — Нам нужно поговорить. — Рон, я… — Нет, Гермиона. Поговорить. Сейчас. — Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Они вышли в пустой коридор за портретом Толстой Дамы. Рон залпом выпалил: — Это правда? То, что про тебя и Малфоя болтают? — Что именно «болтают»? — спросила она холодно, собирая вокруг себя мантию достоинства, как щит. — Что ты… что ты ему помогаешь! Что разговариваешь с ним! Что ты… смотришь на него, как… — Как на что, Рон? — её тон стал ледяным. — Закончи мысль. — Как на того, кто тебе небезразличен! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала вся накопившаяся боль, ревность и растерянность. — Ты же видела, как он на тебя смотрит сегодня! И ты! Ты смотришь в ответ! После всего, что он о тебе говорил! После всего, что он сделал! Гермиона, ты с ума сошла? Или… или я для тебя вообще ничего не значу? Последняя фраза повисла в воздухе жалобно и беззащитно. Гермиона почувствовала, как её сердце сжимается от вины и досады. — Рон, ты мой лучший друг. Один из самых важных людей в моей жизни, — сказала она мягче, пытаясь достучаться. — Но это… это другое. — Что «другое»? — он не понимал. Его мир был прост: друзья, враги, Гермиона, которая должна была рано или поздно увидеть в нём не только друга. — Он наш враг, Гермиона! Он желал мне смерти! Он обзывал тебя грязнокровкой! Какое может быть «другое»? Как объяснить то, что она и сама не понимала? Как описать сложную симфонию из страха, интеллектуального признания, болезненной жалости и того странного, тревожного тепла, что разгоралось в груди при мысли о его уязвимости? — Он не просто враг, Рон. Он человек, который попал в ужасную ситуацию. Я вижу это. Он… — Он что? Страдает? — перебил Рон, и его голос зазвучал горько. — О, бедняжка Драко Малфой! У него, наверное, слишком тяжёлая золотая ложка во рту! Прости, что у меня нет для него сочувствия, когда он и его семья хотели убить мою! Он повернулся, чтобы уйти, но обернулся на последних словах, и в его глазах стояли слёзы ярости и обиды. — Знаешь что, Гермиона? Делай что хочешь. Но не удивляйся, если однажды он тебе воткнёт нож в спину. Или если… если ты проснёшься и поймёшь, что променяла своих настоящих друзей на какого-то… извращённого проекта по спасению. Он ушёл. Гермиона осталась стоять в холодном коридоре, прислонившись лбом к каменной стене. Его слова ранили, потому что в них была доля правды. Она шла по тонкому льду над пропастью, рискуя всем. И не только собой.

🖤🖤

Комната Драко в подземельях Слизерина. Драко стоял на коленях перед холодным камином, в котором уже час плясали зелёные языки пламени — знак поступающего вызова. Он не хотел отвечать. Но не отвечать было нельзя. Он бросил щепотку порошка. — Малфой-Мэнор. Пламя взметнулось, и в нём проступило худое, аристократичное лицо Луциуса Малфоя. Даже сквозь магический огонь его холодные глаза казались пронзительными. — Драко. Ты заставил себя ждать. — Прошу прощения, отец. Были… занятия. — Занятия, — Луциус повторил слово, будто пробуя его на вкус и находя его горьким. — Я получаю тревожные слухи. О твоей… нерешительности. О твоих новых… академических интересах. Драко похолодел. Он знает. Он знает о Гермионе. — Ничего такого, что могло бы помешать заданию, — произнёс он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Надеюсь, что так, — голос Луциуса был тихим и опасным, как шипение змеи перед ударом. — Потому что терпение нашего господина на исходе. Другие уже доказали свою преданность делом. Ты же до сих пор кормишь нас обещаниями и неудачами. Ты позоришь имя Малфоев, Драко. И помни: если ты падёшь, не будет никого, кто поднимет тебя. Никаких друзей, никакой пощады. Только позор и… последствия. Для тебя. И для твоей матери. Сердце Драко упало, превратившись в ледышку. Угроза, касающаяся матери, была хуже любой пытки. — Я понимаю, отец. — Я надеюсь, что да. Отчитайся. Что со Шкафом? Драко начал бормотать технические детали, цифры, наблюдения. Его разум был здесь, в камине, с холодным голосом отца. Но маленькая, незаконная часть его сознания была там, в пыльном проходе библиотеки, где умные карие глаза смотрели на его рану без осуждения, а уверенные пальцы наносили мазь с безжалостной нежностью. Этот контраст — ледяное давление долга и призрачное тепло запретного сочувствия — разрывал его на части. Разговор закончился. Пламя погасло, оставив в комнате лишь запах пепла и отчаяния. Драко упал на кровать, закрыв лицо руками. Мысли о Гермионе были слабостью. Предательством. Опасностью для них обоих. Но они были единственным светом в кромешной тьме его существования. И он, как мотылёк, уже не мог не лететь на этот огонь, даже зная, что он обжигает.

🖤🖤

— ...происходит диссонанс и обратный выброс, — закончил он мысль, и в его глазах вспыхнуло нечто большее, чем интерес — чистое, незамутнённое интеллектуальное признание. Он смотрел на её диаграммы, на аккуратные пометки на полях, и видел не работу врага, а работу равного. Равного, который обогнала его. — Именно, — Гермиона подчеркнула линию на схеме. — Ты пытаешься пропустить через канал энергию полнолуния, не синхронизировав её с базовой частотой ядра Шкафа. Это как наливать кипяток в хрустальный бокал — он треснет. Нужно не усиление потока, а его гармонизация. Она говорила, а он слушал, и в этот момент не было ни войны, ни фамилий, ни прошлых обид. Были только две блестящие умы, танцующие вокруг сложнейшей проблемы. Для Драко это было глотком чистого, холодного воздуха. Это было избавление — пусть и временное — от тюремных стен его миссии, от отцовского взгляда, от собственного страха. — Как? — спросил он просто. Она вытащила ещё один листок. — Нужен промежуточный резонатор. Вещество, которое может вибрировать на двух частотах одновременно и служить переводчиком. По моим расчётам, подойдёт пыльца призрачной орхидеи, активированная в фазе полнолуния. Но её нужно внедрить в структуру канала не как ингредиент, а как… каркас. Драко застыл, переваривая информацию. Это было гениально. Безумно сложно, но гениально. — Ты… ты рассчитала матрицу внедрения? — он смотрел на её формулы. — Эскизно. Для точности нужны эксперименты. Но… — она запнулась, и в её деловой тон вкралась неуверенность. — Но это уже прямая помощь. Не просто совет «будь осторожен». Это соучастие. Он понял, что она имеет в виду. Она переходила черту. Из наблюдателя, из случайного спасителя, она превращалась в сообщника. Тишина в старом классе стала густой, звучной. Снаружи завывал ветер, гоня по замёрзшему стеклу первые снежинки. — Зачем? — спросил он в третий раз, но теперь этот вопрос был о другом. Не «зачем ты помогаешь врагу», а «зачем ты рискуешь всем ради меня?» Гермиона отложила перо. Она смотрела не на него, а на свои расчёты, будто ища в них ответ. — Потому что это правильно, — наконец сказала она, и её голос прозвучал тихо, но с непоколебимой внутренней твёрдостью. — Не помощь тебе, а… противодействие тому, что происходит. Если твой Шкаф — это оружие, то его стабилизация и успешное завершение принесут больше зла. Если же в нём заложен изъян, если он выйдет из-под контроля… — она взглянула на него, и в её глазах не было страха, только ясность. — Пострадаешь не только ты. Пострадают другие. Возможно, многие. Я не могу это допустить. Лучше помочь тебе найти контролируемое, нежизнеспособное решение, чем позволить случиться катастрофе. Он слушал, и его мир переворачивался с ног на голову. Она помогала ему не для него, и даже не против него. Она помогала ему, чтобы саботировать его же миссию изнутри, под видом помощи. Это был самый изощрённый, самый красивый и самый опасный поступок, который он мог представить. В нём была вся она — Грейнджер: блестящая, принципиальная, безрассудно храбрая и безнадёжно идеалистичная. И вместо гнева, вместо чувства предательства, он почувствовал дикое, истерическое облегчение. Потому что это означало, что он не один в своём тайном желании провалить это задание. Что есть кто-то, кто не просто видит его агонию, но и тайно действует, чтобы обратить её в прах. Он рассмеялся. Коротко, хрипло, почти безумно. — Ты сумасшедшая. Знаешь ли ты это? На её губах дрогнул подобие улыбки. — Мне часто об этом говорят. Он взял листок с её расчётами. Бумага была тёплой от её прикосновения. — Пыльца призрачной орхидеи… её почти невозможно достать. Она растёт только в запретной части Тёмного леса и цветет раз в семь лет. — Я знаю, — сказала Гермиона. — Но я просчитала альтернативу. Можно синтезировать аналог из эссенции лунного камня и слезы джинна-провидца. Это почти так же эффективно, а компоненты… их можно достать в кладовой Снейпа, если знать, когда он проводит инвентаризацию в Хогсмиде. Драко смотрел на неё с открытым восхищением и ужасом. — Ты планируешь красть у Снейпа. — Я планирую позаимствовать, — поправила она с лёгким вызовом в голосе. — В исследовательских целях. И ты мне поможешь. У тебя есть доступ в его кабинет во время дежурств. Это был уже не совет. Это был план. Заговор. Он медленно кивнул. Голова шла кругом от смеси страха и ликования. — Хорошо. Она собрала свои бумаги, её движения снова стали деловитыми. — Следующее полнолуние через две недели. У нас есть время подготовить компоненты и провести предварительные тесты на нейтральных объектах. Мы встретимся здесь же через три дня, в это же время. Принеси свои чертежи Шкафа. Все. Даже те, которые, как тебе кажется, не имеют значения. Она повернулась к выходу, но остановилась у двери. — И, Малфой… — она обернулась. — Будь осторожен с Паркинсон. Она не дура. И она тебя ревнует. Это делает её опасной. Он знал, что она права. Мысль о Панси, о её раненых, ядовитых глазах, о её преданности делу, которая могла в любой момент перевесить преданность ему, снова навела холод. — Я знаю. Она ушла. Драко остался один в пустом классе, с листком её расчётов в руках. На нём, в углу, она оставила маленькую, едва заметную пометку — не формулу, а просто знак: стилизованное изображение совы, держащей в клюве ветвь. Он коснулся кончиками пальцев этих линий. Это было сообщение. Неуместное, нелепое, волшебное. Сообщение о том, что где-то там, в другом лагере, на него смотрели не как на символ, а как на человека. И, возможно, даже как на союзника. Драко опустился на стул у окна, всё ещё сжимая в руке листок с её пометками. Пальцы дрожали — от усталости, от адреналина, от осознания, в какую бездну он сейчас шагнул. Гермиона предложила не просто помощь. Она предложила саботаж, замаскированный под сотрудничество. И он согласился. Он, Драко Малфой, согласился тайно работать с Гермионой Грейнджер против задания, данного ему Темным Лордом. «Ты сумасшедший», — прошептал он сам себе, но в этом шёпоте не было осуждения. Было лихорадочное, почти истерическое облегчение. Он был не один. Даже если её мотивы были сложными и отчасти направлены против него самого, сейчас она была на его стороне. На стороне провала. Это было больше, чем он мог надеяться. Он сидел так, не двигаясь, пока последние отблески зимнего солнца не погасли за окном, и класс не погрузился в синеватые сумерки. Пора было возвращаться. В реальность. В подземелья. К Панси, к вопросам, к ожидающему вызову через камин.

🖤🖤

Коридор на подходе к гостиной Слизерина. Его ожидали, как он и предполагал. Теодор Нотт и Блейз Забини появились из тени арки, будто вырастая из самого камня. — Ну что, принц, — Блейз прислонился к стене, изучая его с ног до головы. — По лицу вижу — частный урок прошёл продуктивно. Или, может, это не урок был? — Его губы растянулись в ухмылке, но глаза, как всегда, видели слишком много. Драко попытался пройти мимо, сунув руки в карманы. — Отстань, Забини. Не до шуток. Тео преградил ему путь, не физически, но своим спокойным, аналитическим присутствием. — Твоё правое запястье. Дрожит меньше, чем вчера. Цвет кожи почти нормальный. Кто-то оказал компетентную помощь. И это явно не мадам Помфри. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Это Грейнджер. Она знает. Это было не вопросом. Это было утверждением. Драко почувствовал, как все его защитные барьеры, возведённые за месяцы, дают трещину под спокойным взглядом друга. — Она… видела. Случайно. И предложила решение, — сквозь зубы выдавил он, понимая бесполезность отрицаний. — Чисто теоретическое. — О, конечно, теоретическое, — фыркнул Блейз. — Она просто теоретически перевязала тебе руку. И теоретически смотрела на тебя так, будто ты не гадюка, а раненый телёнок. Очень трогательная теория. — Заткнись, — прошипел Драко, но беззвучно, почти с мольбой. Тео поднял руку, успокаивая Блейза. — Ладно. Мы поняли. Ты в деле, в котором не хочешь нас путать. Мы уважаем это. Но, Драко, — его голос стал тише и серьёзнее, — Пэнси — это бомба. Она кипит. Видела, как ты ушёл, и чуть не сожгла дыру в стене взглядом. Если она заподозрит, что дело не в академической помощи… Снейп уже получил от неё пару «наблюдений». И ему, как мы знаем, очень нравится доносить твоему отцу о твоих… отклонениях. Сердце Драко упало. Мысль о том, что Панси уже пошла к Снейпу, была хуже любого кошмара. — Что я могу сделать? — спросил он, и в его голосе прозвучала неприкрытая усталость. — Мы можем её занять, — пожал плечами Блейз, как будто предлагал сходить на пирожки. — Я, например, могу пригласить её на прогулку у Чёрного озера. Пожаловаться на какую-нибудь выдуманную сердечную боль. Она любит чувствовать себя нужной и важной. А пока она будет слушать мои вздохи, ты сможешь делать свои… «теоретические» вылазки. В этом предложении, обёрнутом в привычную браваду, была настоящая, грубая готовность прикрыть его. Драко кивнул, чувствуя комок в горле. — Спасибо. — Не благодари, — Блейз махнул рукой. — Просто когда-нибудь назови своего первенца в мою честь. Блейз — сильное имя. Они пошли дальше. У входа в гостиную, как и ожидалось, стояла Панси. Она ждала, опершись о каменный косяк, и её лицо было холодной, прекрасной маской. Но глаза горели. — Приятно провели время? — её голос был сладок, как яд. — Скучно, — отрезал Драко, стараясь звучать как можно более безразлично. — Обсуждали проект по Защите. С Грейнджер. Она в паре. — Да, я видела, как вы «обсуждали», — Пэнси выпрямилась, и её шёпот стал острым и ядовитым. — Ты защищаешь её. Ты смотришь на неё так, как никогда не смотрел на меня. Что с тобой, Драко? Она что, наложила на тебя чары? Или ты просто настолько слаб, что готов предать всё — свою кровь, свою семью, своих настоящих друзей — ради… ради этой… Она не смогла договорить. Слёзы гнева и обиды выступили у неё на глазах. — Пэнси, — начал он, но она резко перебила. — Нет! Я всё вижу! И я не буду молчать! Ты позоришь нас! Я расскажу Снейпу! Я расскажу… — Пэнси, — тихо, но с такой ледяной интонацией сказал Драко, что она замолчала, задрожав. — Если ты сделаешь хоть один шаг в сторону Снейпа или кого-либо ещё с этими детскими догадками, мы перестанем быть друзьями. Навсегда. Ты для меня ничего значить не будешь. Поняла? Она смотрела на него, и в её глазах отразилось нечто большее, чем обида — настоящий, леденящий ужас. Он никогда не говорил с ней так. Никогда. — Хорошо, — прошептала она, и её голос сорвался. — Хорошо, Драко. Но когда всё это взорвётся тебе в лицо… не приходи ко мне. Она развернулась и убежала в глубину гостиной. Драко закрыл глаза, чувствуя, как стыд и облегчение грызут его изнутри. — Жёстко, — пробормотал Блейз, но без осуждения. — Необходимо, — сказал Тео. — Иди. Тебя ждёт камин.

🖤🖤

Гриффиндорская башня. Гермиона вернулась в общую гостиную. Огонь в камине потрескивал, а Рон и Гарри сидели в креслах, играя в шахматы. Рон при её появлении сделал вид, что полностью поглощён ходом своей ладьи. Гарри поднял на неё взгляд. — Всё хорошо? — спросил он. Его вопрос был простым, но в его зелёных глазах таилась глубокая тревога. — Да, — сказала она, пытаясь звучать нормально. — Просто… гуляла. Освежить голову. — В такую погоду? — Рон не выдержал и фыркнул, не глядя на неё. — Должно быть, очень важные мысли были, раз ветер со снегом не помеха. — Рон… — начала она, но он резко двинул ферзя. — Шах, Гарри. Твоя очередь. Разговор был закрыт. Гермиона села в другом конце комнаты с книгой, но не читала. Она думала о Драко, о его лице, когда он понял её расчёты. О том, как он рассмеялся — хрипло, почти с отчаянием, но всё же рассмеялся. Она помогала ему саботировать задание Волдеморта. Осознание этого было таким огромным, таким страшным, что её начинало тошнить. Но под этой тошнотой была твёрдая, непоколебимая уверенность: она поступает правильно. И не только по моральным соображениям. По стратегическим. Лучше контролируемый провал, чем неконтролируемый успех. «Но это ведь уже не просто наблюдение, Гермиона, — сурово заметил её внутренний голос. — Это сговор. Ты — сообщник. Если это откроется…» Если это откроется, её исключат. Её могут обвинить в пособничестве Пожирателям. Рон и Гарри никогда не поймут. Она потеряет всё. Но если она не сделает этого, и Шкаф сработает… Сколько людей могут пострадать? Сколько умрёт? И Драко… что с ним станет? Она видела в его глазах тень того мальчика, который однажды протянул руку на первом курсе, прежде чем понял, кто она такая. Этого мальчика сейчас почти не было. Но он ещё не совсем мёртв. И она, против всякой логики, хотела его спасти. Даже если это означало погубить себя.

🖤🖤

Подземелья Слизерина, комната Драко. Драко сидел на кровати, глядя на холодный, пустой камин. Час расплаты приближался. Он знал, что должен сделать. Он достал щепотку порошка из склянки на полке. — Малфой-Мэнор, библиотека, — бросил он порошок в золу. Пламя взметнулось зелёным и высоким. Через мгновение в нём проступило знакомое лицо. Люциус Малфой сидел в кресле, в тени своей библиотеки. Стакан с тёмной жидкостью стоял рядом на столе. — Сын, — голос был холодным, ровным, лишённым приветствия. — Ты заставил себя ждать. — Были дела в Хогвартсе, отец. — Дела, — Луциус произнёс слово, будто это было что-то грязное. — Я получаю от профессора Снейпа… интересные наблюдения. Он отмечает твоё увлечение продвинутыми защитными чарами. И твои частые консультации с одноклассницей из Гриффиндора. Это правда? Драко похолодел. Снейп следил. Конечно, он следил. — Она лучшая в году по теории магии, — голос Драко звучал плоско, как будто он зачитывал доклад. — Её знания могут быть полезны для… для стабилизации проекта. Это чисто прагматично. В камине воцарилась долгая, тяжёлая пауза. Луциус медленно поднял бокал, отпил. — Прагматизм, — наконец произнёс он. — Какое странное слово для описания того, что выглядит как сентиментальная слабость. Ты помнишь, что поставлено на кон, Драко? Ты помнишь, что будет с твоей матерью, если ты потерпишь неудачу? Если твоё «прагматичное» сотрудничество с этой… девочкой… приведёт к провалу? Каждое слово было ударом хлыста. Драко сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я помню. И проект продвигается. Медленнее, чем хотелось бы, но продвигается. Я нашёл новый подход к стабилизации. — Подход, подсказанный грязнокровкой, — ядовито заметил Луциус. — Наш господин не оценит такого источника вдохновения. Он ценит чистоту не только крови, но и намерений. И твои намерения, сын мой, начинают казаться… мутными. — Моё намерение — выполнить задание! — вырвалось у Драко, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала искренняя эмоция — отчаяние. — Но я не могу сделать это в одиночку! Эта штука… она сложнее, чем казалось! Мне нужны знания, любые знания! Луциус смотрел на него через пламя долгим, невыносимым взглядом. — Знания, — повторил он. — Хорошо. Используй её. Выжми из неё всё, что можешь. Но помни: в тот момент, когда она станет угрозой миссии, или когда ты закончишь… её нужно устранить. Как свидетеля. Как слабость. Это будет твоим последним испытанием. Понимаешь? Драко почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Устранить. Он знал, что это значит. — Я… понимаю, — прошептал он. — Я надеюсь, — сказал Луциус, и его образ начал мерцать. — Не подведи нас снова, Драко. Ради твоей матери. Ради нашего имени. Пламя погасло, оставив Драко в полной темноте. Он сидел, не двигаясь, и слова отца отдавались в его ушах, как погребальный звон. Устранить. Последнее испытание. Он посмотрел на свою руку, на запястье, где под бинтом заживала рана, обработанная её мазью. Он вспомнил её голос, объясняющий резонансные частоты. Её сосредоточенное лицо. Ту странную, маленькую сову на полях её расчётов. И впервые за много месяцев слёзы, горячие и горькие, выступили у него на глазах. Не от страха. Не от боли. От осознания невыносимой правды: чтобы спасти свою мать, чтобы хоть как-то выполнить свой долг, ему придётся уничтожить единственный свет, который у него остался. И он уже знал, что не сможет этого сделать. Но он также знал, что не сможет не сделать этого. Он был в ловушке. И с каждым днем, с каждой встречей с Гермионой Грейнджер, петля затягивалась всё туже.