Часть 1

Лес никогда не затихал. Он был опасен, он был жалостлив, он был необуздан и неосознаваем. Он был неизбежен. Были заблудшие души, никогда не желавшие здесь оказаться, были дерзкие авантюристы, которых чаща ткнула носом в собственную беспомощность, но были и те, кто принимал тайгу всей глубиной своей души — жили не вопреки, а благодаря, жили, не скрываясь ото всех, но и не показываясь на глаза. Ветер играл с пылью и опавшими сухими листьями. Бабье лето вовсю гуляло по дворам и улицам заброшенной деревни. Дома гнили и разваливались под гнётом стихии, а те пара, что оставались в относительном порядке, могли бы напугать прохожих своим жалким видом. Если бы, конечно, тут хоть кто-то нынче ходил. Все дороги к этому месту заросли и размылись, чаща поглотила каждого, кто тут когда-то обитал; памяти о наполненных когда-то жизнью домах не сохранилось ни у кого живого. Зато память о живых на месте осталась, как остаётся всегда, но познать воспоминания удаётся далеко не всем. Детский смех разнёсся среди деревьев, перебежал лёгкой поступью и шелестом подлеска, оставил вмятины следов на мшистых основаниях деревьев и отдался эхом в самой душе. Полупрозрачные, голубоватые силуэты то принимали очертания детей в одежде, что нынче стояла в музеях, то силы их иссякали, и дымкой они рассеивались, собираясь в один плотный огонёк. И не пересчитать, сколько таких звонких огоньков то появлялось, то исчезало, возникая то с одной стороны от деревни, то с другой, оставляя за собой след прохлады и еле уловимого тумана. Они играли в догонялки друг с другом, и казалось, что более желанного места для них не существует. — Глупые… — Девочка, сидящая на одном из обугленных на поляне брёвен прямо перед останками деревни, рисовала. Могильник на листе её альбома был мрачнее тёплого летнего вида, что освещался перед ней солнечными лучами; зато среди угольного карандаша глубокие синие силуэты были отчётливее, чем их еле слышные отголоски в реальности. — Кто? — На неё обернулся мальчик, тощий, бледный, с копной тёмных кудрей, в которых застряли непонятно откуда взявшиеся щепки. — Да вон, — обернувшись в его сторону, девочка тряхнула головой в на самом деле не особо интересующую её сторону, отчего две светло-русые косы покачнулись. — Блуждающие огни. — Неужели ты их видишь? — Мальчик с нескрываемым восторгом в голосе уселся рядом с ней, заглядывая в альбом и тут же переводя взгляд вперед, чтобы поймать что-то похожее на рисунок самостоятельно. Спустя ещё несколько попыток сравнивания картинки и реального леса тот сдался, тяжело выдыхая и поднимая голову на чистое голубое небо. Где-то в вышине кроны покачнулись, и целая стая пташек покинула своё убежище, прорывая крыльями небосвод, отчего в стороне на землю начали падать потревоженные ветки и листья. — Завидую. Я их только слышать могу. Голоса у них высокие, певчие. Интересно, о чём они шепчут? — Учитель скоро будет, можно спросить у него, — девочка невозмутимо пожала плечами, не находя ничего увлекательного в шёпоте предков. — И в них ничего особенного, дети как дети. — Они дети? — Мальчик подался ближе. — Слишком уж шустрые! — Пф, — она фыркнула, захлопывая альбом. — Ты в свои десять такой же. Отряхни хоть голову, а то учитель поймёт, что ты снова в заброшки лазил. Тот округлил в её сторону глаза, а после погрузил пальцы в волосы и начал судорожно их отряхивать. — Инга, Сеня — сюда! — Тут же из глубины леса раздался голос их учителя. Послышался треск веток под ногами, а следом из-за деревьев показался старик. Борода его закрывала почти весь торс в телогрейке, а из-под расстёгнутой мантии (что, по мнению Инги, больше походила на бэушный халат без пояса) торчала рукоятка меча — прямое доказательство того, что их учитель, если был честным человеком и оружие изначально принадлежало ему, то жил ещё в тринадцатом веке. Или с пятнадцатого-шестнадцатого, если это была сабля. Инга в видах рукояток не разбиралась, хотя была умной для своего возраста. По крайней мере, так говорила ей бабушка, которая и была виновата в том, что Инга не в обычной школе, а тут — посреди тайги, в окружении старика, семи детей и ещё десятка мёртвых. Та всё твердила про судьбу и предсказания — Инга ведь потомственная ведьма (опять же, по словам бабушки), — и что нагадала об Ингином высшем предназначении: ей суждено остановить кого-то там… На этом месте Инга обычно переставала слушать. Она была настроена ко всему скептически, даже с призраками прошлого перед глазами. Ну какие к чёрту пророчества? Не сулило это ничем хорошим — лучше бы она на адвоката отучилась… — Наш урок окончен. А вы подумали над своим поведением? — Сказал учитель и тут же, отвлекаясь от своих строгих поучений, прокричал в сторону отбившегося от группы ребёнка, — Ваня, а ну ко мне! Быстро! Эй, Ваня! Ваня! И уважаемый в узких кругах Волхвов Селиван Лазаревич сломя голову побежал под одну из трухлявых крыш — почти единственную оставшуюся в живых, — чтобы ловить залезшего туда Ивана. Наблюдая за зрелищем, Инга только думала, что вот об этом человеке столько слухов и легенд. — Несправедливо! — На ухо прошептал ей её бывший по нарам. — Почему нас наказывают за «несанкционированное проникновение в периметр с повышенным деструктивным потенциалом», — что, как отметила Инга, было удивительно точной цитатой; где только дед слов таких нахватался, — а его нет? Остальная группка детей захихикала за их спинами, пока учитель достаточно нелепо, но всё же смог ухватиться за штанину Вани, почти сразу же соскользнув с гниющей крыши обратно на такую же поленницу, которая, наконец не выдержав, треснула под весом учителя и его гневных современных словечек другого характера. Потирая поясницу, Селиван Лазаревич уже как-то жалобно пытался до Ивана докричаться. — Нас наказали на правах адекватных преступников с умышленными мотивами, — ответила Инга, не отводя невпечатлённого взгляда со сцены. Чёрт, из неё действительно получился бы хороший адвокат. — А Ваню не просто так Прямолинейным кличут: бедняге, скорее всего, наплели что-то эти, — она дёрнула головой за плечо, на хихикающих одноклассников (хотя они не в классе, даже не в школе — кто они ей, однолесники?), — а он и поверил. — Какой дурак, — Арсений хмыкнул, засовывая руки в карманы и вставая рядом с ней, плечом к плечу. — Интересно, если мы скажем, что от нашей домашки он станет сильнее, он будет её за нас делать? Больше времени на что-то интересное. Инга пожала плечами. Остальные ребята невзлюбили Арса именно за подобные мысли, закрытый характер и какую-то отчуждённость. Инга поэтому с ним сначала и сидела: интереса в других детях с промытыми мозгами она не видела; рядом с подозрительным мальчиком и её трогать не должны были, а он — простое пустое существо рядом. В этом был план ее спокойного, одинокого существования. Только вот где, спрашивается, эта желанная отчуждённость, когда он рядом с ней? Оказался таким же болтуном. Она надеется, что он не считал их друзьями.       

ᚪᛞᛗᛁᚱᚪᛏᛡᚾ

       Считал. Считал и еще как. С математикой у него настолько же плохо, как и с социальными сигналами. Только поняла она это поздновато.       

ᛖᚾᚠᛁ

       — Отличная работа, девонька. Как всегда. — Довольно донеслось от учителя и через секунду по плечу Инги одобрительно похлопали. Она скосила глаза в его сторону, но тут же вернулась к занятию; в лесу всегда были раненые звери, на сегодня всем детям следовало найти что-либо, нуждающееся в помощи, и вылечить. Мышка в ее руках уже извивалась, пытаясь вырваться на свободу. Соскучилась по бегу, пока страдала с сотрясением. Инга как на яву наблюдала ее падение с высоты одной тонкой сосновой ветки. — Почувствовать такую мелочь… — О чем еще в слух размышлял старик, поглаживая свою бороду и отдаляясь, девочке было не интересно. Выпустив зверюшку, она отряхнула руки и встала с корточек. Среди деревьев виднелись еще пара детей. За два года их уже осталось шестеро, кому-то повезло и их родители одумались о нормальном образовании. Бабушку Инги эти мысли еще не посетили. Шорох кустов и на ее полянку вывалился Арсений. Буквально. Она глядела на него, пока он отплевывался от листьев и отряхивал одежду. На его лице и руках виднелись мелкие царапины. — О-о-о ахаха, хееей… — Спустя несколько нелепых телодвижений Арс застыл, воровато оглядывая местность, — как задание? Инга молча показала большой палец. — Везет, то есть, — он снова наигранно посмеялся, — у тебя всегда так, да, ты молодец. — И Арс побрел дальше, заглядывая под каждую коряжку в надежде найти что-либо не до конца мертвое. Инга проводила его взглядом. Она знала о своей исключительности, но Арс был плохим сенсором даже среди их не особо одаренного класса. В нем удивительно сочеталась полная безалаберность к обычным предметам — учитель преподавал и русский, и математику, и историю — даже слишком хорошо, и литературу, в общем, стариком можно было по-настроению восхищаться (пусть информация иногда опаздывала на пару столетий), но и какая-то особо извращенная версия синдрома отличника, когда дело доходило до экстрасенсорных практик. Сколько бы Арс ни старался, получалось так себе. За размышлениями Инга медленно брела по лесу в сторону их точки сбора — около деревни, когда всеми чувствами окунулась в удушающее ощущение свежепролитой крови. Она остановилась, нахмурилась. Обернулась. Ее чтение аур было даже лучше, чем у Селивана Лазаревича, поэтому она отчетливо видела всех, словно на тепловизоре. Возле Вани стоял учитель и что-то ему втолковывал, кажется, тот нашел что-то раненое, но пока плохо понимал, что делать дальше. Вон Арина — тоже справилась с заданием и восторженно хвалилась своему плюшевому жирафу — Селиван Лазаревич объяснял, что особая связь экстрасенса с предметом — это нормально, через что-то неживое легче построить мост с потусторонним, но Инга уверена, тот просто сам ищет оправдание чужим странным заскокам. Полина сидела на пне, вокруг которого уже собралась добрая половина смятых листов из ее блокнота, пока перед ней копошилась белка с рваным ухом. Ее энергия концентрировалась намного лучше, когда она зарисовывала природные формулы — в хороших обстоятельствах она даже могла менять реальность или создавать пузыри, в которых застывало время; буквально могла переписывать события, но настолько редко это было, что Инга прогнозировала ее провал задания и скорый вылет. Пусть в журналисты идет, речь у нее хорошо поставлена. Серега тоже справился, возле деревни зверя отхватил, никуда даже ходить не пришлось, читер. Из него будет отличный врач, недолго правда. Она видела, Селиван Лазаревич, наверно, тоже — над ним рок висит так давно, что, скорее всего, он вообще уже мертв. Но Инге не интересна его история. Кровью повеяло со стороны, куда ушел Арсений — сломанное крыло пташке он вылечил. Только сначала сам его и сломал.       

ᚳᚱᚢᛖᛚᛏᛁ

       — И чего ты косы остригла? В колдовстве обвинили аль с замужним застали? — Мелодичный голос донесся с берега речки, бледная девушка с мокрыми, местами спутанными рыжими волосами вылезла наполовину из воды, сложив руки на низкий, отвесной травянистый берег, на котором сидела, мочив ноги, Инга. — Мы тут все колдуем, Прасковья. Это здесь норма. — Инга провела рукой по карешке, — а что, мне не идет? — Действительно, память ни к черту, сама же знаешь, — венок на чужой голове шелестел на каждое покачивание, — и, наверно, идет. Прости, не знакома с такими обычаями, — русалка улыбалась, накручивая прядь на палец, — утопла в семнадцатом веке, Селиван так говорит. — Тяжело у вас было, — на что русалка пожала плечами. — Свое время — свои проблемы, — выдала она глубокомысленно, — но мальчишки в шестнадцать все те же, — она хихикнула, а Инга, наблюдая за рябью лунного света на воде, задумалась вновь. Когда-то давно она не придавала значения жестокости Арса, ну мало ли, не мог справиться с задачей, в итоге все равно же все исправлял. Хотя причинение боли она не одобряла. Но тогда это было делом случая, а не регулярностью, чего она не может сказать теперь. С возрастом разрыв в его способностях с остальными только рос, Инга даже завидовала — никакой ответственности, мечта, беги в людскую школу. Но одноклассник, кажется, был другого мнения. Плохо. Если бы Ваня не потерялся, Серега не убежал по своим вампирским делам (вот в чем дело было), у Арины не начались проблемы с памятью, а Полина не выросла (вот кто умный, действительно в журналисты пошла), то Арсения давно бы выкинули. А так, когда их осталось двое, Селиван Лазаревич еще возлагал на них надежды. Супер команда: она и психопат. За что, бабушка? — Завистливые? — Просто дурные, — и русалка скрылась в пучине. Инга видела силуэты множества плавающих венков чуть дальше в воде, спустя секунду к ним добавился еще один. Над поверхностью показалось с десяток светящихся мертвых русалочьих глаз, а после все они потонули, оставив Ингу наедине со своими мыслями. Позже этим же днем ее и Арсения погрузили под воду Священного озера для последнего обряда.       

ᛒᛖᛏᚱᚪᛁᚪᛚ

       Спокойная поверхность воды нарушается рябью, с размеренным вздохом из глубины появляется парень с отросшими черными кудрями, глаза его раскрываются в безмятежности и принятии, даже без того, чтобы смахнуть лишние капли. Теперь неважно — попадает чистая вода на роговицу или нет — дискомфорта не существует, как и физической боли. — Учитель? — Арсений не ожидал очнуться. Сознание спутано, он не понимает, где в пространстве находится, но надеется, что его не оставили одного. Как действовать, если, вопреки обещанию, Селиван Лазаревич читал их мысли все это время? Стараясь успокоить давно забывшее, как волноваться, сердце, он погружается вновь, но из-под толщи слышит, как ему кажется, утвердительный ответ. Арсений выныривает снова, — учитель? — Да-да, — из-за леса появляется нисколько не изменившийся старик, дымка защитного поля колеблется, потревоженная, за его спиной. — Я сижу в этом пруду уже, — он осматривает свои руки сквозь призму кристальной воды. Он так долго мариновался в своем сознании, что реальность происходящего накатывает волнами, будто чувства подключают постепенно. Страшнее то, что спустя столько времени он не чувствует никаких изменений. Но ведь надежда была только на этот способ? — Больше четырех лет. — Он заканчивает, проникновенно вглядываясь в старика на берегу. — Это правда, это одно из главных испытаний, — напоминает учитель, будто, даже со всей путаницей в жизни, Арс мог это забыть. — Я не ел, не пил, не существовал. Только медитировал и пытался открыть свой мозг Вселенной. — Вы должны использовать мозг на сто процентов, я учу вас этому, ведь обычный человек использует всего два. — Перебивая его, начинает Селиван Лазаревич. Арс с сомнением слушает эту проповедь, Инга как-то говорила, что эта информация ошибочна, давно уже неактуальна и опровержена. Еще один факт в копилку чужой отсталости. — Да, и вы всегда говорили, что я почувствую, когда готов. — Вы точно почувствуете, когда будете готовы, — старик походил немного по берегу, в моменте начиная удаляться. — Мне кажется, я готов, — Арсений смотрел, как с сомнением в лице учитель оборачивается, делая пару шагов обратно к берегу. — Замерз что ли? Вот оно что. Парень сжал губы, решая играть по чужим правилам. Все это бессмысленно и бесполезно, он сам в себя не верил, но злиться всегда выбирал на окружение, и последние десять лет оно включало старикашку напротив. Спасибо за поддержку, урод. — Да-да, вот три с половиной года нормально сидел, а сейчас что-то…глобальное похолодание, наверно. — Ладно, сейчас мы вас проверим, — что им двигало, было неясно, но Арсению кажется — его просто пожалели. Дайте ему только выбраться. — Итак, в какой из этих трех коробок мышь? Все не могло быть так просто, Арс пристально смотрел на учителя, но лицо старика оставалось бесстрастным, пока он ставил на берег три деревянных ящика, по глазам-щелочкам было невозможно ничего сказать, то, как он гладил бороду — вид еще обычнее, парень уставился на коробки, но ничего не чувствовал. Изощренность старика дала отмести сразу три варианта — просто в какой-то из них животного быть не может. Думай. — Учитель, вы одной ногой в пруд… — Тот ойкнул, не заметив, куда расхаживал, пока Арсений делал вид, что что-то пытается почувствовать. — Фу, — в итоге он сделал вид, что что-то узнал, но никакой реакции не последовало. Селиван Лазаревич упорно ждал ответа. — Вы ее разрезали и положили сразу в три коробки. — Почему? — Старик не сдержал в голосе удивления и какой-то настороженности. — Ну, проверьте! — Арсений собирался стоять на своем. Что было не так в его предположении? — Только первую со второй поменяйте местами, так она будет целостной. Все еще с сомнением на него косясь, его учитель поставил коробки так, как он хотел. Поднял первую крышку: — Нет, неправильно, в первой нет мыши. — А вы посмотрите под деревяшкой. Чувствую энергию. — Коробка пустая, под какой деревяшкой мне смотреть? — Селиван Лазаревич указал на коробку, доказывая свои слова. Больше он не отворачивался от пруда, поэтому медленное перемещение Арсения стало бы для него очевидным. Парень закусил губу от досады; как бы выбраться из Священного озера, когда поле слабеет только с присутствием внутри учителя? И если учитель сам его охраняет? Правда, он плохо с этим справляется, либо против природы не попрешь: за более чем четыре года то действительно иссохло, видимо поэтому старик не раздражался, когда Арсений называл то прудом. — Ты не готов! — Вы видите только то, что видите…! — Слабо попытался оправдаться и отвлечь учителя снова, но его вновь перебили. — Ты не готов! Сиди еще в пруду. — Он стал отдаляться с ящиками, защитное поле начало смыкаться за ним, как вдруг рядом с Арсением всплыла другая голова. Он и Селиван Лазаревич переглянулись, в шоке признавая в странном парне Ивана. — Учитель! — О, а я тебя потерял! — Старик быстро посеменил к воде, рассматривая повзрослевшего Ваню. — Я думал, ты все… — Я просто на носочках стою. Вас услышал, понял, где верх! — Тот лыбился, отчего Арсению становилось все противнее и противнее. Селиван Лазаревич, как всегда, никаких перемен в нем не заметил, пытался только дотянуться и, кажется, погладить по голове вернувшегося ученика, не замочив ботинки снова. Спустя пару минут старик унял свой восторг от встречи и продолжил более официально и строго, как обычно он разговаривал с Арсением: — Ученик, я тебя потерял. — Я сам себя потерял, учитель! — У того так глаза горели, что хотелось их вырвать. Но пока Арсений только аккуратно двигался к берегу, пользуясь тем, что старикашка отвлечен. — Но вы сказали, чтобы найти себя, нужно себя потерять. — Да, это истинно так. — Я себя потерял. — Отлично, ты готов? — Учитель уже суетился, вновь потянувшись к отставленным ящикам, как его огорошили. Арсения, если честно, тоже. — К чему? Они все устроили переглядки, но пока старик не заподозрил, что Арсений все ближе к берегу — все было отлично. — Ну, — собирая самообладание по кусочкам, Селиван Лазаревич вернулся в амплуа педагога, — ты готов к тому, чтобы открыть свой мозг на сто процентов? — А…Мы для этого? — Иван покрутил головой от учителя к Арсению, убеждаясь в каких-то своих мыслях. — Вы тогда сказали «иди в озеро», я и пошел. Шесть лет здесь! — Ну ты же изначально был со мной зачем? Чтобы открыть мозг… — Учитель, вы забыли! — Арсений вклинился, пока этот диалог из последнего эпизода фильма «четыре комнаты» не сломал ему мозг. — Это же Прямолинейный Иван, он всегда делает то, что ему говорят. Если ему ничего не сказать — он ничего не будет делать. — А я забыл, зачем пришел! — И Ваня, сама наивность, тут же начал ему поддакивать. В каком-то странном акте убеждения, их учитель выдал: — Ныряй. А Иван взял, и нырнул обратно. — Все, он там сейчас будет сидеть сколько… — Но Арсений не успел договорить. Откуда-то с дальнего края остатков озера ощутилась рябь. Он и старик обернулись. По воде шла Инга, которая наверняка не хвасталась своими умениями, а просто хотела пошутить, Арсений стиснул зубы почти до скрежета. — Здравствуйте. — Здравствуйте, — с оттенком благоговения сказал их учитель. И необычайной гордости. Инга еще не успела сказать, что она готова, как Селиван потянулся за коробками. Арс только крикнул Ивану вылазить, надеялся отвлечь этим старика обратно, но это было бесполезно. Он сам застыл в непонятном страхе и с полным ощущением того, что туда ему не дотянуться. Солнце игралось в ее светлых волосах, она стояла на воде — он у ее ног, но он ждал. Слепо и в последней надежде, что друг подымет его за собой. Где-то на краю сознания, из-под вакуума в ушах Арсений слышал, как Иван охнул от восхищения. — Готова открыть свой мозг на сто процентов, — просто для справки уточнил их учитель. Инга не колебалась. — Да. Тем более всем моим подругам нужна помощь, мне нужно идти к ним. Вера все еще была, Арс знал, что ее всегда тянуло к городу, за девчонками, что приезжали к ним в глухую деревню — ближайшую к заброшенной, где они все и жили — к родственникам на лето, видел, как она расцветала рядом с ними, но ведь то было лето, остальной год она всегда была рядом с ним… Ну же, вытаскивай нас отсюда! — Последняя мысль, когда она, ни секунды не раздумывая, сказала ответ на вопрос — ровно ему противоположный — мыши не было ни в одной коробке, выхватила едва протянутый старикашкой аттестат. Мысли и движение окружающего мира апатично проходили мимо, продолжали жить своей жизнью, но Арсений будто застыл под одним из Полининых пузырей. Время текло, а он остался. Все шли дальше, а он был позади. Стало все равно на то, откуда же Селиван Лазаревич вытащил бумажку. Все равно на похвалу, которую тот выдал Ивану, что с гордостью подал ему новую мышь. Все равно на фигуру старика, удаляющегося за охранный барьер, приказав им ждать момента, пока они будут готовы. Все равно на Ваню, который, в слепом восхищении, вновь погрузился под воду. Перед глазами была только спина Инги, что удалялась все дальше и дальше, уходящая уверенно из так ею ненавистного леса в сторону ясного неба. Он вновь утонул.       

ᛋᛖᛚᚠ-ᛋᚢᚠᚠᛁᚳᛁᛖᚾᚳᛁ

       В воде было холодно и одиноко, ни звука — только мысли и бесчисленные, безответные вопросы. Уже привычно за столько-то лет. Арсений закрыл глаза, хотя это не имело значения: темнота не менялась. Вода давила со всех сторон, прижимала к самому себе, будто проверяла, сколько в нём осталось пустоты. Пусть это не имело смысла, он старался имитировать ровное дыхание — по учениям Селивана Лазаревича, но всё сбивалось, как от реального воздуха, только не по причине страха, нет, от привычки ждать, что сейчас снова не получится. Опять. Он всегда был тем, у кого «почти». Почти почувствовал, почти услышал, почти сделал правильно. Почти — это слово жило в нём с детства, оседало под кожей, как грязь, которую не смыть ни водой, ни старанием. Он оставался дольше других, повторял больше, сидел до дрожи в пальцах, до головной боли, до злости. Он старался по-настоящему. Но старание ничего не значило. Учитель говорил, что магия — это внимание, настрой, принятие. Говорил мягко, будто это должно было утешить. Будто «каждому — своё» не означало приговор. Как принять то, чего в тебе нет? Как не сжимать кулаки, когда внутри — тишина, а у других всё звенит, переливается, поёт? Он видел их лица, даже с закрытыми глазами. Инга — спокойная, сосредоточенная, будто мир сам подстраивался под неё. Она зевала на уроках, спорила, игнорировала пророчества и нотации — и всё равно лес отзывался. Магия текла через неё легко, как дыхание, как что-то естественное. Будто ей просто разрешили быть. Учитель — добрый, терпеливый, но с этой вечной интонацией снисхождения, когда произносил: «Сеня». Уменьшительно. Удобно. Словно он уже всё понял. Словно заранее знал предел. Ты стараешься, — говорил он. Не всем дано одинаково, — говорил он. Со временем придёт, — говорил он. Ничего же не пришло. Только чувство, что он лишний. Что он здесь по ошибке. Он был фоном для чужих успехов, тенью рядом с Ингой, статистом в чужой судьбе. Даже когда его хвалили — это было как подачка. За старание, а не за результат. Он ненавидел это. Он ненавидел всех вокруг. Они ничего не знают, не понимают. Она ведь правда не считала их друзьями. Вот её спина, отдаляющаяся по воде. Ровная, уверенная. Ни секунды сомнений. Ни взгляда назад. Она не предавала — нет. Предательство требует договора. Она просто ушла, потому что могла. Потому что для неё он никогда не был тем, кем она была для него. Это было самое унизительное: не ненависть, не злость, а это тихое, липкое осознание, что всё важное существовало только в его голове. Что он цеплялся за кого-то, кто даже не держал его за руку. Почему они заставляли его ненавидеть себя? За слабость. За надежду. За то, что чего-то ждал. В груди поднялось знакомое жжение — не боль, не высшая энергия, нет. Решение. Простое и ясное, как холод этой воды. Одно и то же решение, которое не хотелось больше подавлять, которое впивалось в него рыбьими костями где-то под ребрами: если он слаб — значит любой ценой надо перестать таким быть. Вода дрогнула вокруг него, откликаясь на напряжение. Он почувствовал это — слабый, едва уловимый отклик, и сердце дёрнулось. Будто магия, но нет. Внимание. Лес, вода, мёртвые — всё это наконец слышало его. Не потому, что он был чистым или одарённым, а потому что он был голодным. Голод — это тоже сила. Учитель говорил, что такие чувства опасны. Что желание подменяет смысл. Что путь, начатый из злости, всегда ведёт в пропасть. Но что он вообще знал? Он был сильным с самого начала. Его уважали. Его слушали. Он мог позволить себе быть мудрым. А Арсений — нет. Ему сначала нужно было доказать, что он достоин хотя бы стоять рядом. Волхвов Селиван Лазаревич — великий маг, хранитель священной книги, герой множества легенд и сказаний, имел одну забавную черту — в своем неисчислимом одиночестве доверять секреты местным духам. Буянова Инга Мария Игнатьевна — самая могущественная ведьма нового поколения, которая имела странную привычку шептать мысли вслух. Духи знали о книге. Духи знали о бессмертии. Инга шептала знания в пустоту, коей считала Арсения. Его перестанут жалеть. Его перестанут уменьшать. Ни ненавистное «Сеня». Ни «почти». Ни «ты старался». Что-то сжималось вокруг, но он не испугался. Страх давно выгорел, оставив после себя только решимость. Если лес принимает тех, кто не отступает — он не отступит. Если магия не даётся — её можно заставить. Если место сильнейшего можно занять — чем он хуже других кандидатов? И где-то глубоко, под толщей холодной воды, зародилась первая по-настоящему цельная мысль: Предательство — это тоже урок. И он его преподаст.

ᛒᛖᚳᚩᛗᛁᛝ ᚪ ᛞᛖᚳᚱᛖᛈᛁᛏ ᚹᛁᛋᚪᚱᛞ