Утер Доул. Живокрай

динь-динь-динь Колокольчики в ушах матери чуть позванивают при каждом шаге. Украшения из серебра, дешёвое подобие золотых, что украшают серые мочки аристократов. У него есть отличный план: сбежать из дома раньше, чем мать возьмёт в оборот. Вчера к ней приходил какой-то танати, высокий мужчина с зашитым ртом, и они проговорили целый час: немёртвый махал руками, таращил мутные глаза и мычал, а мать угодливо кивала и повторяла его жесты. динь-динь-динь всё ближе Он уже в прихожей и скачет к выходу на одной ноге, спешно надевая на другую ботинок. — Утер. Ботинки в угол — всё равно не успеет — дверь хлопает за спиной, и он бежит, оставляя далеко позади голос матери. динь колокольчика ещё цепляется за него, путается в ногах, но вскоре отстает. Он отбивает дробь босыми пятками по пыльной дороге, легко перескакивает через забор, чуть не наталкиваясь на огромного медлительного зомби, и бежит дальше. Зомби провожает его взглядом мутных блеклых глаз, глазные яблоки тяжело вращаются в глазницах. Прошлый визит танати к матери закончился тем, о чём Утер до сих пор вспоминает с содроганием. — Утер! — а это уже друзья, и он кричит в ответ: — Я тут! Шестеро детей, мальчики и одна девочка, столпились у заброшенного дома, смеются, показывают друг другу покусанные запястья. — Мой теперь постоянно ходит. Только на крышу забрался и руку протянул, он сразу ко мне… — У меня мать ругается, когда я им даю пить, а сама ночью тайком их подкармливает, на кухне руку суёт из окна… — Мой почти минуту пил, я ему сказал: «Хватит», а потом как дал ему по голове, чтобы отстал. Дети затихают и смотрят на рассказчика с уважением и лёгким испугом. Не так давно один вампир чуть не загрыз девочку. И пусть расправа над ним была жестокой — Утер не видел, его мутило от одних только рассказов — но многие родители запретили потом своим детям выходить по ночам на крыши. А потом все замечают Утера и обступают, глядят жадно и с восхищением. — Расскажи! Расскажи, как там… Он глядит угрюмо: знают или нет? Вряд ли мать стала бы жаловаться. Она всё пытается выставить его примерным мальчиком. — Там правда держат живых людей в клетках? Ты не боялся, что и тебя схватят? — Да кому я был нужен, — морщит нос Утер. Джентри, приглядывающий за наёмными работниками, и в самом деле относился к ним с брезгливым равнодушием: слишком шумные, слишком быстрые, требующие еды, питья. Слишком хрупкие. Слишком живые. динь-динь-динь — Утер. Он оборачивается и видит мать. Стоит, уперев руки в бока, и смотрит на него без выражения. Но видно, что запыхалась, пока искала его. — Я звала, а ты убежал. Пойдём, поможешь мне. Он машет на прощание друзьям, которые глядят сочувственно, и идёт за ней. Она никогда не повышает голос и всегда двигается нарочито медлительно. Его мать — не джентри, но мечтает об этом и бессознательно подражает им. Утер думает, что будь у неё побольше воли, она и рот бы себе зашила. — Снова нужны люди на фабрике, — говорит мать через плечо. — Поедешь вечером, пока собирайся. Он кивает, хотя мать не может видеть этого. На фабрику ехать не хочется, но за это хорошо заплатят. Утер вспоминает ряды клеток с голыми грязными людьми, которые бессмысленно пялятся и пускают слюни, и его передёргивает. — Я пообещала, — добавляет мать, останавливаясь и оборачиваясь, чтобы посмотреть прямо ему в глаза, — что в этот раз ты будешь вести себя хорошо. — Ладно, — устало говорит Утер. План отвертеться от фабрики провалился, и в следующий раз надо будет сделать что-нибудь похуже, чем выпустить из клеток пару будущих зомби. Тогда мать наверняка отстанет, тогда ему больше не придётся возвращаться туда. Мать удовлетворённо кивает, и серебряные колокольчики в её ушах снова звенят. динь-динь-динь