Глава 7. Алхимия сомнений

Их первый полный день в подземном убежище растянулся в странном, вневременном вакууме, где единственным мерилом были учащённое сердцебиение и зудящая боль в шрамах. Вылазка, о которой говорили наспех, так и не состоялась — ни через час, ни через шесть. Разум Драко, острый и параноидальный, взял верх над импульсом. Одна тренировка — это детская игра, а не подготовка, — отрезал он, и Гермиона, к своему удивлению, согласилась. Их новообретённая связь была хрупкой, непредсказуемой. Отправляться с ней в логово врага было самоубийством. Они превратили крошечное пространство в лабораторию и тренировочную площадку. Драко вытащил из потаённых ящиков не только архивы о Вулстонской фабрике, но и странные приборы — резонирующие кристаллы, маятники из кости и серебра, свитки с диаграммами, на которых магия была разложена на компоненты, как химическая формула. Архивы о фабрике — несколько потёртых блокнотов и свёртков пергамента, пахнущих пылью и странной, сладковатой магией — следы контрабанды или украденных знаний. Вулстонская фабрика по производству волшебных тканей, — пробормотал он, разворачивая один из свитков. — Закрыта в семидесятые после… несчастного случая с трансфигурацией. Полсотни рабочих превратились в гибриды ткани и плоти. Официальная версия — несоблюдение техники безопасности. А неофициальная? — спросила Гермиона, подходя ближе. Эксперименты с устойчивой магической трансформацией материи. Кто —то пытался создать живые, саморегенерирующиеся доспехи. Или что -то в этом роде. — Он провёл пальцем по схеме на пергаменте. — Под фабрикой — естественный магический резервуар. Небольшой, но стабильный. Идеальная точка для… усиления сигнала. То есть Нотт мог использовать её как ретранслятор, — заключила Гермиона. — Превратить в часть своей сети. Но зачем? Если у него есть прямая связь с разломом через особняк… Резерв, — отрезал Драко. — Или… отвлекающий манёвр. Чтобы никто не искал основную точку входа. — Он посмотрел на неё. — Мы идём туда, чтобы найти не его. Чтобы найти следы её. Архитектора. Той, что стоит за Ноттом. Работа затянула их, как водоворот. Но информация была лишь одной частью головоломки. Другой, более насущной, была их собственная уязвимость. Их шрамы горели постоянным, низкочастотным напоминанием: они были маяками в ночи. Старый браслет работал, потому что утверждал реальность, — говорила Гермиона, расстилая на грубом каменном столе содержимое своей сумки, которую Драко, по его словам, подобрал по пути. Там было немного: запасные перья, пузырьки с базовыми ингредиентами, кусочки полудрагоценных камней для ритуалов, мотки тонкой серебряной проволоки. — Но он питался только моей магией. Он был монологом. Нам нужен диалог. Драко наблюдал за её движениями, скрестив руки. Его критика была острой, безжалостной, но лишённой прежней ядовитости. Теперь это был анализ. Ты хочешь использовать резонанс наших меток как источник питания. Опасная идея. Это не просто магия, Грейнджер. Это шрам на душе, вплавленный в плоть. Ты предлагаешь сделать из наших ран батарейку. А что, если не батарейку, — возразила она, не отрываясь от проволоки, которую начала сгибать в сложную геометрическую форму, — а камертон? Настроенный на частоту наших шрамов, но стабилизированный. Он не будет источать сигнал. Он будет его… гасить, преобразовывая в замкнутую петлю. Создавать вокруг нас небольшое поле нормальности, где магия может работать. И маскировать наш общий след, превращая его в фоновый шум. Теоретически, — он нахмурился, подходя ближе. Его тень упала на стол. — Но для синхронизации двух таких камертонов нужна не просто симметрия. Нужна симпатическая связь. Глубокая. Интрузивная. Он произнёс это слово с особой осторожностью. Она подняла на него глаза. Ты боишься, что я увижу твои воспоминания? Или что ты увидишь мои? Я не боюсь, — холодно парировал он. — Я констатирую факт. Это будет не научный эксперимент. Это будет хирургическая операция без анестезии. У нас нет выбора, — просто сказала она. Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое. Потом он вздохнул, коротко и резко. Ладно. Но делаем это по -моему. Не наскоком, как ты любишь. Поэтапно. Сначала создадим основу для браслетов — физическую матрицу. Потом… синхронизируем. Работа закипела. Это был танец двух блестящих, но противоположных умов. Гермиона, с её интуитивным, гибким пониманием магии как живого потока, предлагала решения, которые казались Драко безумными. Он же, с его точным, циничным знанием тёмных рун и запретных принципов, находил в её безумии стройную логику и облекал её в работоспособные формулы. Он выгравировал на внутренней поверхности серебряных обручей микрорунны, такие маленькие, что их можно было разглядеть только под лупой. Они не призывали и не защищали. Они структурировали. Гермиона вплетала в оплётку из проволоки крошечные кристаллы дымчатого кварца — не фокусиры, а стабилизаторы, способные удерживать колебания. Наконец наступил момент, когда физическая работа была закончена. На столе лежали два браслета -близнеца, простые на вид, но отдающие лёгким, тревожным теплом. Теперь, — сказал Драко, и его голос звучал необычно приглушённо, — самое сложное. Нам нужно зарядить их. Не магией. Сутью. Он протянул руку, ладонью вверх. Шрам на его внутренней стороне предплечья, тот самый вдавленный след тёмной клятвы, слабо светился. Гермиона, сердце колотясь где -то в горле, положила свою руку поверх его, чтобы их шрамы соприкоснулись. Контакт был не болью. Это было погружение. Её сознание рвануло вниз, в чёрную, ледяную воронку памяти, которая не была её. Она увидела себя — нет, его — семнадцатилетним, стоящим на коленях на холодном полу гостиной в Малфой —мэнор. Страх, липкий и всепоглощающий. Запах ладана и чего -то гнилого. Голос отца, плоский и требовательный. Рука Тёмного Лорда, костлявая и смертельно холодная, прижимающая палочку к его коже. Не боль от разреза — пустота. Ощущение, будто часть души вырывают крюком и заменяют пеплом и ледяным ветром отчаяния. Клятва, которую он давал, не понимая до конца её цены. И потом — годы ношения этого знака, как горячего ошейника, как клейма скота. Стыд. Ненависть. К ним. К себе. Одновременно, будто по встречному течению, в её разум ворвались её собственные, вытесненные воспоминания. Гостиная в особняке Малфоев, но другая. Паркет под коленями. Безумный смех Беллатрис. Не просто боль от Круциатуса — ощущение, что её саму, её логику, её веру в порядок вещей рвут на куски, замещая хаосом чистой, извращённой жестокости. Метка, которую оставила не клятва, а ненависть. И тот же стыд. За свой крик. За свою слабость. Они стояли, сцепившись руками, оба бледные как смерть, дыхание сбитое. Слёзы (были ли они её? Или его?) текли по щекам, но никто не отводил взгляда. Они видели. Самые тёмные, самые унизительные уголки друг друга. И в этом не было насилия. Было признание. Ты сломан. Я тоже. Наши трещины совпадают. По их рукам, от шрамов к шрамам, пробежала волна тёплой, золотистой энергии. Не яркой. Смиренной. Принявшей. Она влилась в браслеты на столе, и те вспыхнули мягким, ровным светом на секунду, а затем свет угас, оставив после себя лёгкое, едва уловимое свечение в глубине металла. Они разомкнули руки, оба вздрогнув, как от удара. Гермиона чувствовала себя обнажённой до костей, но странно… чистой. Драко отвернулся, резко вытирая лицо рукавом, но его плечи были напряжены иначе — не от гнева, а от потрясения. Работает, — хрипло произнёс он первым, указывая на браслеты. — Они… резонируют. Но чувствуешь? Они не берут энергию извне. Они питаются нами. Нашей жизненной силой. Каждое использование будет истощать. Не как магия. Как… годы жизни. Гермиона кивнула, ещё не в силах говорить. Она взяла один браслет. Металл был тёплым и пульсировал в такт её собственному сердцу. И сердцу, которое билось в полуметре от неё. Тестирование решили провести не в логове врага, а на нейтральной, но заряженной остаточной магией территории. Драко, покопавшись в памяти и архивах, предложил заброшенный склад в старом промышленном районе на окраине Лондона. Место бывшей нелегальной лаборатории по производству зелий, ликвидированной ещё до их рождения. Там должны были остаться слабые, разрозненные следы магии — идеальный полигон. Они переместились туда ночью, используя редкий и опасный метод телепортации, который Драко знал — не приспосабливание, а короткий, болезненный разрыв пространства, оставляющий после себя минимальный след. Воздух на складе был спёртым, пах пылью, ржавчиной и сладковатым химическим душком. Готовься, — прошептал Драко, надевая свой браслет. Его лицо в свете уличного фонаря за разбитым окном было резким. — Включаем на три секунды. Только диагностика. Гермиона кивнула, сжимая свой браслет. Они синхронно нажали на скрытые застёжки. Эффект был мгновенным, но странным. Не вспышка силы. Скорее, тихое щелчок в ушах, и мир вокруг прояснился. Давящая тишина Интердикта, к которой они уже начали привыкать, отступила. Она ощутила привычную, тёплую пульсацию своей палочки в кармане. Воздух перестал быть мёртвым — в нём витали слабые, болезненные эхо старой магии, как запах в заброшенной больнице. Люмос, — прошептала Гермиона, и на кончике её палочки вспыхнул ровный, уверенный шар света. Не тот дрожащий, мысленный огонёк из Пустоты. Настоящий. Драко, не говоря ни слова, взмахнул своей палочкой. Протего. Перед ними возник полупрозрачный, серебристый щит, простоявший несколько секунд, прежде чем рассыпаться на искры. Они переглянулись. В глазах Драко горело то же дикое, торжествующее изумление, что и в её груди. Получилось. Безопасное поле радиусом в пару метров, где магия работала. Их общий сигнал, их метки, были теперь не маяками, а смиренным, фоновым гудением, сливающимся с шумом разлома. Их успех привлёк внимание. Но не Ноттов. Из тени за грудой ржавых бочек выползла она — Тень. Не та, мощная и разумная, что атаковала в квартире. Одна из мелких, одиноких тварей, пасущихся на остатках магических всплесков, как стервятники на падали. Бесформенная, колышущаяся масса сгущённого ничто, она потянулась к их свету, к живому теплу их магии. Бой был краток и жесток. Заклинания в их маленьком пузыре работали, но были приглушёнными, как под водой. Ступефай! Гермионы лишь на миг замедлил движение твари. Конфринго! Драко оставил на её поверхности чёрный, дымящийся ожог, но не остановил. Тень навалилась на Гермиону. Она отступила, споткнулась о разбитый ящик. В следующее мгновение Драко был перед ней, не палочкой, а телом. Он принял удар на себя — ледяную, высасывающую всё тепло волну, которая обрушилась на его левый бок. Браслет на его запястье вспыхнул ослепительно, приняв на себя основной удар, и с треском лопнул, рассыпавшись на горячие осколки серебра. Арресто моментум! — выкрикнула Гермиона, собрав всю волю, и на этот раз заклинание сработало сильнее. Тень замерла, её колебания стали хаотичными. Драко, бледный и стиснув зубы от боли, швырнул в неё один из осколков своего браслета. Тот, заряженный их общей, искажённой энергией, вонзился в тварь и вспыхнул коротким, фиолетовым пламенем. Тень с визгом (который был лишь давлением на разум) рассыпалась в пыль. Тишина. Только их тяжёлое, прерывистое дыхание. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь в коленях и пустоту в груди. Гермиона опустилась рядом с Драко, который сидел, прислонившись к бочке, зажимая бок. Глупо, — прошипел он, но в его голосе не было злости. Была усталость. — Бросаться под удар. Идиотский поступок. Спасибо, — сказала она просто, её руки уже лихорадочно раздвигали ткань его плаща и рубашки. Под ней кожа была мертвенно -бледной, покрытой узором из тонких, синих, как от обморожения, прожилок. Холод исходил от самой раны. Она приложила ладонь, пытаясь согреть, чувствуя, как её собственный браслет на запястье отдаёт последнее тепло. Он не отстранился. Сидел, закрыв глаза, позволяя ей касаться, смотреть, помогать. Их взгляды встретились — её, полные тревоги и вопроса, его — усталые, но ясные. В них не было прежних стен. Было понимание. Они выжили. Вместе. И тогда, сквозь страх и боль, прорвался звук. Тихий, надломленный смешок. Его. Потом её. Смех отчаяния, облегчения, абсурда всей этой ситуации. Они сидели в грязи заброшенного склада, оба искалеченные, с одним сломанным браслетом, смеясь над тем, что чудовище мёртво, а они — всё ещё живы. Смех стих так же быстро, как и начался. Гермиона сглотнула, снова сосредоточившись на его ране. Браслет… он поглотил основной удар. Но тебе нужна помощь. Настоящая. И сами мы его не починим. Нужны материалы. Спокойствие. Время. Он кивнул, ему явно было больно говорить. Знаю. Но куда? К твоим друзьям? К Поттеру? Она замерла. Представила Гарри, его кабинет в Аврорате, его веру в протоколы. И Рона… Нет. Не сейчас. Нет. Не к ним. Ещё рано. Тогда к чёрту, — пробормотал он, пытаясь встать, и закашлялся. Именно в этот момент пространство перед ними дрогнуло. Не так, как в Интердикте. Точечно, изящно, как будто кто -то аккуратно разрезал воздух по линейке. Из разреза шагнул человек. Высокий, темнокожий, одетый с небрежной, дорогой элегантностью, которая кричала о деньгах и вкусе. Его лицо было спокойным, аналитичным. Блэйз Забини оглядел склад, их обоих, осколки браслета на полу, и поднял одну изящную бровь. Помеха в магическом поле на заброшенной промзоне, — произнёс он ровным, бархатным голосом. — Интересный слух о бегстве Малфоя. И ещё более интересный — об исчезновении Гермионы Грейнджер. Я, конечно, предположил совпадение. Но, как вижу, мои оптиместичные прогнозы не оправдались в отличие от пессимистичных Драко мгновенно пришёл в себя, его рука потянулась к палочке, но он был слишком слаб. Гермиона встала между ними, её палочка была направлена на Забини, но без немедленной угрозы. Что тебе нужно, Забини? — её голос звучал хрипло, но твёрдо. В данный момент? Прежде всего, не умирать здесь от побочных эффектов тёмной магии, — он кивнул в сторону Драко. — А во -вторых… поговорить. Видите ли, мир, в котором магию можно выключить, как свет, — чрезвычайно плох для бизнеса. И для удовольствий. Мне нравится существующий порядок вещей. Пусть он и скучноват. Он сделал паузу, давая им прочувствовать. Я отследил ваш маленький… всплеск. И резонанс, который шёл от вас. Очень специфический. Похожий на те отголоски, что я начал ловить в последние месяцы, когда Теодор Нотт вдруг стал скупать через подставных лиц редчайшие алхимические трактаты об основах реальности. Его мать, Элара Нотт, после войны… изменилась. Из тихой мыши превратилась в нечто иное. Я считаю, они не просто учёные. Они — культисты новой формации. Поклоняются не личности. Принципу. Тому самому, что пожирает магию. Гермиона и Драко переглянулись. Забини видел слишком много. Что ты предлагаешь? — спросил Драко, всё ещё сидя на полу, но его взгляд был острым, как бритва. Помощь. У меня есть доступ к ресурсам. Информация. И нейтральная территория — мои лондонские апартаменты. Защита там… куплена на тёмные деньги, но работает против любой магии, старой и новой. Вы можете отдышаться, починить свои игрушки, — он кивнул на осколки браслета, — и спланировать следующий шаг. А что ты получишь? — без колебаний спросила Гермиона. Всю информацию, которую вы соберёте о Разломе и Ноттах. Знание — тоже валюта. И удовлетворение от того, что потенциальный апокалипсис будет если не остановлен, то хотя бы отложен. Мне есть чем наслаждаться в этом мире. Я не хочу, чтобы он закончился. Они с Драко обменялись долгим, безмолвным взглядом. В нём было взвешивание рисков, оценка, остатки недоверия. Но также и признание: другого выхода нет. Они сломаны, загнаны в угол, их единственный инструмент повреждён. Условия, — сказала Гермиона, поворачиваясь к Забини. — Полный доступ к материалам для работы. Никакого следа. И ты не вмешиваешься в наши решения. Разумеется, — Забини сделал лёгкий, почти театральный поклон. — Я предлагаю союз, а не опеку. Идём? Или вам нравится вид этого склада? Апартаменты Блэза Забини находились на верхнем этаже одного из тех неприметных, но безупречно сохранившихся зданий в самом центре магического Лондона. Внутри царил стиль холодного модерна: стекло, полированный металл, тёмное дерево. И тишина. Глубокая, насыщенная тишина сложных заговорённых стен, которые гасили любой внешний шум и магический зонд. Относительная безопасность обрушилась на них, как физическая тяжесть. Стены, которые не пытались их убить. Воздух, который не высасывал тепло. Возможность просто сесть, не оглядываясь. Это была роскошь, к которой они отвыкли, и она оказалась невыносимой. Пока Забини, исполняя роль гостеприимного хозяина -циника, предоставлял им отдельные комнаты и обещал доставить необходимые материалы, напряжение между ними не спадало, а копилось. Взрыв произошёл вечером, на кухне с панорамным видом на ночной Лондон. Гермиона пыталась составить список компонентов для ремонта браслета, её руки всё ещё дрожали от адреналина и остаточного холода от раны Драко, которую он, к её ярости, отказался как следует лечить. Ты смотришь на него как на полезный инструмент, — вырвалось у неё, когда Драко в очередной раз отмахнулся от её попытки осмотреть бок. — На Забини. Ресурсы, информация. Он человек, Драко. И он не на нашей стороне. Он на стороне своего комфорта. Драко, стоявший у окна и смотревший на огни города, резко обернулся. Его глаза горели холодным, накопленным за день гневом. А ты смотришь на него как на потенциального друга? После всего? Он Забини. Он выживает. И сейчас его выживание совпадает с нашим. Этого достаточно. А твой героизм чуть не убил нас обоих сегодня! Ты с твоим давай проверим! Мой героизм дал нам шанс! — она вскочила, стул с грохотом упал на пол. — Без этого браслета мы были бы слепы и беспомощны! Да, это был риск! А что ты предлагал? Сидеть в той норе и ждать, пока они найдут нас? Я предлагал думать! — он кричал уже, его спокойствие разлетелось в клочья. — А не бросаться вперёд с криком Гриффиндор! Ты всё ещё веришь, что если очень сильно захотеть и правильно поверить, всё получится? Этот мир не твой учебник, Гермиона! Здесь за ошибки платят кровью! Моей кровью, как сегодня! Её собственный гнев, смешанный со страхом за него, с усталостью, с болью от увиденных в нём воспоминаний, вырвался наружу. А ты веришь, что если всё просчитать и никому не доверять, то выживешь в одиночку? Ты так и умрёшь в своей идеальной, одинокой клетке, Малфой! И никто даже не заметит! Он замер. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, но в глазах бушевала буря. Он шагнул к ней. Не для угрозы. Они стояли так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и дрожь, которую он пытался подавить. Ты права, — прошипел он так тихо, что она едва расслышала. — Я умру один. И это будет заслуженно. Но пока я жив, я не позволю тебя убить твоему же идиотскому желанию спасти всех. Поняла? Я не позволю. И тогда что -то в ней сломалось. Не гнев. Защита. Слёзы, которых не было в складе, хлынули градом. От бессилия. От страха за него, который она только сейчас осознала. От этого невыносимого, всепоглощающего хаоса, в котором они оказались. Я не хочу тебя спасать, — выдохнула она, голос срываясь. — Я хочу, чтобы ты перестал быть таким… таким… Он не дал ей договорить. Его руки впились в её плечи, не больно, но с силой, и его губы прижались к её губам — не в простом поцелуе, а в схватке. Это был выплеск ярости, страха, боли, непризнанного влечения, что родилось в падении и окрепло в обмене самыми тёмными тайнами. Это было некрасиво, неудобно, губы солёные и мокрые от её слёз, его пальцы оставляющие синяки на её коже. Это была борьба, света и тьмы, героизма и эгоизма. Гермиона отвечала ему с той же яростью, кусая его губу, впиваясь пальцами в его волосы, притягивая ближе, как будто могла вобрать в себя всю его боль, весь его холод, всю его одинокую ярость. Это было сражение. Исцеление. Признание. Он поднял её, смахнув со стола списки и компоненты, усадил её на его край она обвила его ногами, не отпуская его губ. Стёкла флаконов звякнули, катясь по полу, но этот звук потонул в гуле крови в ушах. Между ними не осталось воздуха, только жаркое, влажное пространство, которое они делили, вырывали друг у друга. Его руки скользнули с её плеч на спину, прижимая с такой силой, что рёбрам было больно, а её дыхание стало коротким и прерывистым в его губах. Это не было утешением. Это было вторжением. Он входил в её пространство без спроса, как всегда, а она, вопреки всякому разуму, открывала все шлюзы, пропуская его. Она отрывалась на мгновение, чтобы вдохнуть, и её взгляд, затуманенный от слёз и желания, встретился с его — тёмным, почти чёрным от неистовства. И в этом взгляде не было извинений. Только вызов и та же бездонная, признанная наконец нужда. — Ты… — начала она хрипло, но он снова заглушил её поцелуем, теперь более глубоким, медленным, но не менее отчаянным. Ярость начала осыпаться, как шелуха, обнажая сырую, дрожащую суть. Его пальцы разжались, смягчились, впились не в плоть, а в ткань её рубашки, сжимая складки. Её зубы отпустили его губу, и она просто прильнула к ней, чувствуя солёный вкус крови — чьей именно, она уже не понимала. Он оторвался от её губ, приложил свой лоб к её, давая передышку. Дыхание их спуталось, тяжёлое и неровное, отчаянное и полное желания. Тело его, всё ещё напряжённое, дрожало мелкой дрожью. Гермиона провела рукой по его затылку, по мокрым от пота волосам, и этот жест был странно нежен среди руин их прежней борьбы. — Всё, — прошептала она неясно, не зная, что это значит. Всё? Всё только начинается. Всё кончено. Всё вышло наружу. Или это всё означало что им нужно прекратить пока они не зашли слишком далеко. Он не ответил. Просто держал её, прижимая к себе, будто она была якорем в шторме его собственной души. На полу среди разлитых зелий и разорванных пергаментов лежали их уже разбитые маски. И здесь, среди этого беспорядка, в тишине, наступившей после битвы, они наконец -то были просто собой — два сломанных существа, нашедшие в столкновении нечто, похожее на шанс. Вместо ответа его внимание переключилось на её шею, Драко мягко провёл кончиком языка по её шее вызывая табуны мурашек по всему телу, готовя её к своему следующему действию. Не успев опомниться Гермиона вскрикнула, но не отстранилась, а, наоборот, запрокинула голову, подставляя ему больше места, для его жёстких ласок. Её пальцы судорожно нащупали пряжку его ремня. — Слишком поздно останавливаться, — его голос прозвучал у неё рядом с ухом хрипло и глухо, напоминающе рык животного загнавшего свою жертву в угол. В нём не было ни торжества, ни угрозы. Только констатация факта, вырванная из самой глубины грудной клетки. Драко щёлкнул пальцами и одежда с гермионы исчезла, она не успела сказать ни слова её губы снова нарыли поцелуем. Он подался вперёд, и её спина легла на холодную деревянную столешницу. Но теперь между ними не было преград. Только тонкий слой её нижнего белья и давящая, невыносимая тяжесть его желания. Гермиона зажмурилась, её мир сузился до тактильных ощущений: шероховатость его рабочих штанов о её бёдрах, влажность его кожи под её ладонями, стук его сердца, отдающийся в её собственной груди. — Не останавливайся, — выдохнула она, и это было приказом, мольбой и полной капитуляцией в одном дыхании. Его движение, уже начатое, замерло на самом пороге. Он оторвался от её губ, и между их лицами повисла тонкая, дрожащая от напряжения пауза. Его взгляд, всё ещё тёмный и неистовый, скользнул по её лицу, по распахнутым, растерянным глазам, по разгорячённой коже. — Не останавливайся, — прошипел он, передразнивая её хриплый шёпот с ядовитой, знакомой ей усмешкой. — Не останавливайся. Как удобно, Грейнджер. Всё по твоей указке. Даже в собственном падении ты пытаешься всё контролировать. Он резко выпрямился, отстранившись, оставив её лежать на столе в мучительной, обжигающей пустоте. Холод дерева тут же проник в кожу спины. Гермиона ахнула, от неожиданности и от физической потери тёплого тела рядом, и приподнялась на локтях. Взгляд её был полон ярости и недоумения и всё ещё горевшего внутри неё желания. — Что? Чего ты хочешь, Малфой? — её голос дрожал, но не от страха. Возможно от холода, пронизывающего её тело и от распирающего желания. Он стоял над ней, его фигура вырисовывалась тёмным силуэтом на фоне слабого света. Одна его рука медленно, почти небрежно расстёгивала оставшиеся пуговицы на мятой рубашке. Движения были точными, полными прежнего надменного контроля, который сводил её с ума. — Я хочу, — он говорил медленно, отчётливо выговаривая каждый слог, — чтобы ты перестала притворяться, что это с тобой что -то случилось. Это случилось с нами. Потому что мы оба здесь, потому что нам некуда больше идти. И потому что ты хочешь этого не меньше моего, как бы ты ни кричала у себя в голове про слишком поздно. Он сбросил рубашку на пол. Его тело, высвеченное тусклым светом, казалось высеченным из бледного мрамора — не того, что украшает дворцы, а того, что веками лежал в глубоких пещерах. Он был выше её на полторы головы, и его фигура, всегда скрытая под безупречными одеждами, дышала скрытой, опасной силой. Широкие плечи, чётко очерченная линия ключиц, узкая талия — в этом была прежняя, почти выхолощенная аристократическая красота, но теперь искажённая иным, более суровым рельефом. Каждая мышца на его торсе была напряжена и вырисована, будто от долгого напряжения, а не от занятий на дуэлях. Они играли под кожей стальными узлами, когда он дышал — ровно, но слишком уж контролируемо. И на этой бледной, холодной поверхности жила карта его падений. Тонкие, серебристые шрамы от заклятий, тёмное, ещё не до конца зажившее пятно на боку — след от проклятия, которое она когда -то пыталась вылечить. Шрамы очень много шрамов как будто его терзали, украдкой она заметила старые шрамы от заглятия Гарри, но один более длинный, грубый шрам пересекал его рёбра, словно от когтей какого -то неведомого зверя. Он стоял, не набрасываясь, приняв позу почти что презрительного ожидания, будто собирался не на бой, а читать лекцию о её распущенном поведении или собственном бессилии. Его взгляд, тяжёлый и непроглядный, был настоящим вызовом. В нём читалось: «Ну что, Золотая девочка? Ты всё знаешь. И что теперь?» Он выжидал, давая ей утонуть в этом зрелище — красивом, изломанном и абсолютно чужом. Это был Драко Малфой, лишённый всех масок: не мальчик со страниц светской хроники и не тот хорёк со школьного двора, а взрослый мужчина, несущий на себе тяжёлое наследие боли, и всё ещё обладающий той опасной, хищной грацией, которая заставляла сердце биться чаще не только от страха. Гермиона чувствовала, как её собственная ярость, смешанная с обидой и нестерпимым, унизительным желанием, кипит внутри. Он был прав. О, чертовски прав. И в этом была самая горькая пилюля. — Ты невыносим, — выдохнула она, её пальцы впились в край стола не давая вырваться всему её недовольству, но помогая её встать. — В курсе, — парировал он сухо. — Но это не ответ. И тогда она двинулась сама. Не отстраняясь, а наоборот — резко поднявшись и приблизившись к нему она оттолкнула его от стола и медленно подошла к нему. Оказавшись рядом и смотря прямо ему в глаза, Гермиона опустилась на колени. Её руки нашли пояс его брюк, её пальцы, дрожа, но целенаправленно, принялись расстёгивать сначала ремень и металлическая пряжка ремня с глухим стуком упала на пол, после чего так же медленно она принялась за его ширинку. Она смотрела ему прямо в глаза, бросая вызов его вызову. — Ответ такой, — прошептала она, и в её голосе вновь появилась та самая сталь, что заставляла трепетать хулиганов в школьных коридорах. — Я не прошу. Я беру. Так же, как и ты. -Закончив фразу она стянула с него штаны вместе с боксёрами и её взгляду предстал Драко Малфой в истинном виде. Его надменная маска дрогнула. В глазах мелькнуло что -то неуловимое -удивление, может быть, даже уважение. И ярость. Всегда рядом с ней он был полон ярости, но сейчас она была другой. Он позволил ей закончить, позволил стащить с него последний барьер. И когда она на мгновение замерла рассматривая его, он снова схватили её, поднял на ноги и притянул к себе, ещё ближе, ещё больше контакта телами. Его губы захватили её, и эта была уже не прежняя схватка, разорвав поцелуй он одним движением соврал с неё лифчик и развернул к себе спиной вдавливая в столешницу. Его губы вернулись к исследованию её тела, где -то мягкими и невесомыми поцелуями пускающими мурашки и резкими укусами. Дойдя до её поясницы, Драко разорвал не нужнуй и последний барьер отделяющий их друг от друга и полностью повалил её на стол, в его движении уже не было прежней чистой дикости. Теперь это был поединок на равных. Грубый, безжалостный, лишённый какого -либо изящества, кроме дикой, животной гармонии двух противостоящих сил. Он вошёл в неё одним резким, властным движением, разрывая последние преграды. Вскрик, сорвавшийся с её губ, не был ни испуганным, ни покорным — он был резким, полным яростного вызова и был тут же поглощён низким, сдавленным рычанием, вырвавшимся из его груди. Боль, острая и обжигающая, пронзила её, но она не отступила. Вместо этого её бёдра резко дёрнулись навстречу, впитывая его целиком, принимая вызов. Их стоны, гортанные и хриплые, слились в один протяжный, раздирающий звук — смесь боли, ярости и невероятного, запретного облегчения. Не было больше места словам, язвительности, интеллектуальным дуэлям. Мир сузился до примитивного языка тел. Звуки наполнили комнату, создавая свой собственный, диссонирующий ритм. Хриплое, сбившееся дыхание, в котором невозможно было различить, где чьё. Глухой, настойчивый стук её грудей о твёрдую деревянную столешницу, аккомпанирующий каждому его толчку. Приглушённые вскрики, которые она подавляла, впиваясь зубами в мышцу своей руки, а он — глуша свой стон в беспорядочных каштановых волосах, раскинувшихся по столу. Это была не ласка, а взятие. Не единение, а столкновение. Каждое движение было попыткой доказать что -то — себе, друг другу. В мгновении тело Гермионы оторвалось от столешницы, Драко потянул её на себя разворачивая и теперь они были лицом к лицу, Гермиона обхватила его торс ногами и вновь почувствовала резкий и мощный толчок внутрь себя, но теперь он не приносил боли или дискомфорта он был идеальным и с её губ сорвался стон. Драко решил поменять всё и теперь спина Гермионы прислонилась к холодной стене, что немного отрезвели её затуманенное сознание но не на долго Драко впился зубами в её шею наращивая и до этого быстрый темп. Она царапала ему спину, впиваясь ногтями так глубоко, что знала — завтра останутся красные полосы, её личная печать на его шкуре. Он, в ответ, прижимал её к стене с такой силой, что казалось, вот -вот сломает кости, его пальцы оставляли синяки на её бёдрах, Губы оставляют засосы до тех мест до куда достают заявляя свои права. Но в самой гуще этой бури была и странная, извращённая близость. Они дышали в унисон, их потная кожа слипалась, их сердца бешено колотились, будто пытаясь выпрыгнуть из грудин и соединиться в одном хаотичном ритме. В этом грубом акте не было любви, но было бездонное, жуткое понимание. Они видели друг друга — не героя и не злодея, а двух израненных, одиноких существ, нашедших в этой боли временное, огненное причастие. Они чувствовали друг друга до самых тёмных глубин, и в этом не было ни капли утешения, только оголённая, невыносимая правда. Как бы жёстко и резко всё это не происходило волна удовольствия настигла Гермиону и накрыла её с головой, она не зажмурилась. Она видела, как его лицо искажается судорогой почти болезненного и не менее долгожданного наслаждения, как его пальцы впиваются ей в бока, оставляя новые отметины. Он навалился на неё приживая к ледяной стене, и его последний, сдавленный выдох прозвучал прямо у её уха — не имя, не ругательство, а просто хрип, полный краха всех его защит. Они замерли. Дрожа. Опять в тишине, но на этот раз тишина была иной. Не опустошённой, а заряженной. Он первым нарушил её, немного отстранившись от стола и опустив Гермиону на пол. Его движения были по -прежнему резкими, отточенными, но в них сквозила какая -то зыбкая, чуждая ему неуверенность, каждый мускул помнил недавнее потрясение и не желал слушаться. Он не смотрел на неё, его взгляд, остекленевший и пустой, был прикован к какой -то точке в тени, будто там была записана инструкция, как дышать дальше. Они стояли теперь друг против друга, в центре разрушенной комнаты, полностью обнажённые. Пот, солёный и резкий, серебрился на их коже в тусклом свете. Следы борьбы — красные полосы на его спине, синеватые отпечатки пальцев на её бёдрах — были свежи и красноречивы. Но это была нагота не любовников, растворившихся в нежности, а двух усталых гладиаторов после смертельной схватки. Нагота без прикрас, стыда или триумфа. Просто факт. Они видели друг друга — разгорячённых, опустошённых, безоружных перед последствиями своего поступка. Воздух между ними висел тяжёлый, густой от смешанных запахов их тел, боли и чего -то нового, чему ещё не было названия. Он резко, почти судорожно, повернулся, отыскивая взглядом свою рубашку. Его спина, напряжённая и исчерченная, была красноречивее любого слова — броня снова срасталась на глазах, но трещины были ещё свежи. — Ну что ж, — его голос снова приобрёл тот язвительный, отстранённый оттенок, но в нём была хрипота, выдававшая всё. — Поздравляю, Грейнджер. Ты только что переспала с врагом. Надеюсь, это того стоил. Он произнёс это, чтобы ранить. Себя в первую очередь. Чтобы восстановить хотя бы призрачную стену. Гермиона медленно села, чувствуя, как каждый мускул в её теле ноет. Она не потупила взгляд. Она смотрела на его напряжённую спину, на сжатые кулаки. — Осадок, Малфой, — тихо, но чётко сказала она, — будет выясняться завтра. А сегодня… сегодня у нас перемирие. Хоть и вот такое сделав круг руками, произнесла она уставшим и чуть севшим голосом. Он обернулся. В его глазах бушевала война — между привычной злобой и чем -то новым, пугающим. Он кивнул, один резкий кивок, больше похожий на судорогу. — Перемирие, — повторил он, как будто пробуя это странное слово на вкус. Потом резко махнул рукой. На неё налетел её кардиган, грубо накинувшись на плечи. — Чтобы не простудилась. Это испортит всю поэзию нашего… падения. И он вышел из комнаты, оставив дверь открытой, не оглядываясь. Но его шаги в коридоре не были шагами победителя. Они были быстрыми, неровными, почти бегством. Гермиона осталась сидеть на краю разгромленного стола, кутаясь в грубую шерсть. На полу лежали осколки их прошлого. А внутри, под слоем боли, стыда и ярости, тлела одна неоспоримая мысль: правила игры изменились. Навсегда. Но они будут нести их вместе.