Часть 3 (Потеря...)

Тэнси, получив сигнал, сделала паузу. Воздух на площади застыл, заряженный недосказанностью. Она обвела взглядом море лиц — любопытных, скучающих, равнодушных. Её голос, усиленный аппаратурой, прозвучал тише, но от этого весомее: «Вы боитесь неизвестности. Прячетесь от неё за высокими заборами, законами и… выстрелами из темноты. Но что, если неизвестность — это не монстр? Что, если она просто… другая? Что, если она выглядит…» Она медленно, почти ритуально, сбросила с плеч лёгкий плащ. Пальцы нашли скрытые застёжки на спине платья. Резкое, отточенное движение плечами — и специально ослабленные швы с тихим шелестом разошлись. Ткань спала, как ненужная оболочка. И ОНИ явились миру. Не просто выросли. Распахнулись. Два могучих, белоснежных веера, сотканных из света и совершенства. Солнце ударило в тысячи бархатистых перьев, рассыпав вокруг неё сияющий ореол. Вздох, вырвавшийся у тысяч глоток, был не криком, а немым, первобытным шоком. Люди замерли, глаза вышли из орбит. Кто-то уронил стакан с лимонадом. Кто-то машинально перекрестился. Ангел. Прямо здесь, на их грешной земле. В этой всеобщей парализующей тишине, пока сознание людей перемалывало невозможное, палец снайпера Инквизиции на крыше мэрии плавно нажал на спуск. И тихий свист. Почти неслышный выдох смерти. Дротик с иглой, смазанной нервно-паралитическим «Колоколом» (останавливающим сердце за 12 секунд), понёсся к обнажённой спине Тэнси. Но Эйсэхэ уже двигался. Он не бросился. Он шагнул из-за кулис — спокойно, решительно, как человек, выполняющий последнюю, самую важную работу. Он поднялся по ступенькам, встал между сценой и первым рядом оцепеневшей толпы, подняв руку. Не для защиты. Для прощания. Его взгляд встретился с её — полным ужасающего понимания — на долю секунды. В его карих глазах не было страха. Только бездна любви и тихое, почти невидимое кивение: «Всё хорошо. Это наш ход». Дротик вонзился ему в шею, чуть ниже мочки уха, с глухим, влажным звуком. Эйсэхэ вздрогнул, как от толчка. Его рука потянулась к шее, пальцы нащупали торчащее пластиковое оперение. Он споткнулся, сделав шаг назад, и упал на колени. Абсолютная, ледяная тишина воцарилась вновь, теперь придавленная грузом совершающегося ужаса. «Эйсэ?» — голос Тэнси был тонким, испуганным щебетом ребёнка. Потом он сорвался в дикий, рвущий глотку крик: «ЭЙСЭХЭ!» Она рухнула на колени рядом с ним, забыв о крыльях, о публике, обо всём на свете. Её перья смялись под ней. Она схватила его лицо, прижалась лбом к его лбу. «Нет, нет, нет, нет… Держись! Просто держись!» Он был ещё жив. Его глаза фокусировались на её лице. Губы дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку. Из уголка рта вытекла тонкая струйка слюны. Он прошептал, и только она, прильнув, разобрала: «Тэн…си… Лети…» Он попытался поднять руку, чтобы коснуться её щеки, но пальцы лишь бессильно дрогнули. Она схватила его ладонь, прижала к своему лицу, заливая её горячими слезами. «Не уходи! Я не могу без тебя! Ты обещал!» — её рыдания сотрясали оба их тела. Она обвила его руками и прижала к себе в последнем, отчаянном объятии, чувствуя, как его сердце бьётся всё реже, а тело становится тяжелее, безжизненнее. Она шептала ему в ухо детские клятвы, смешные воспоминания, умоляла, проклинала всех и вся. В этот момент толпа ожила. Сначала из первых рядов вырвался мужчина в белом халате с красным крестом на сумке — дежурный медик с мероприятия. Он, преодолев шок, бросился вперёд: «Я врач! Дайте пройти!» За ним рванула женщина-психолог из городского центра, её лицо было искажено состраданием. Они упали на колени по другую сторону от Тэнси. «Мисс, нам нужно…» — начал медик, но замолк, увидев пустой, стеклянный взгляд Эйсэхэ. Он нащупал пульс на шее, посветил фонариком в зрачки. Его плечи обмякли. Он посмотрел на Тэнси, на её крылья, обнимающие брата, и в его глазах не было отвращения. Была человеческая скорбь. «Он… Его уже нет. Прошу прощения. Я… я не могу…» Психологиня попыталась осторожно коснуться плеча Тэнси: «Девушка, вам нужна помощь…» Но та не слышала. Её мир сузился до остывающего тела в её руках. И тут грянул гром. Гнев, накопившийся от шока, страха и увиденного предательства, прорвался. «ОН БЫЛ ЖИВОЙ! ОНИ ЕГО УБИЛИ!» — проревел здоровяк в толпе, указывая пальцем-колом на крышу мэрии. «СНАЙПЕР! НА КРЫШЕ! ЭТО ИХ РАБОТА!» Кто-то швырнул в сторону здания пустую бутылку. Она разбилась о гранитный парапет с звоном, который стал сигналом к буре. Рёв из тысячи глоток поднялся к небу. В воздух полетели камни, стулья, банки. Толпа, ещё минуту назад пассивная, превратилась в единый, яростный организм. Люди ломились к зданию мэрии, сметая хлипкие ограждения. Охрана в панике отступала, некоторые, срывая с себя нашивки, растворялись в толпе. Кто-то вытащил телефон и снимал всё: крылатую девушку с мёртвым братом, бушующую толпу, беспомощных стражей порядка. Это был контролируемый крах всей репутации власти. Они не просто убили человека. Они убили его на глазах у города, пытаясь убить чудо. И город ответил яростью. Тэнси подняла голову. Слёзы текли по её лицу беззвучным потоком. Она увидела бушующее море людей, услышала их гнев — гнев за него. За них. В её глазах, полных бездонной скорби, вспыхнула та самая, холодная и чистая, звездная ярость. Она аккуратно, с невероятной нежностью, подняла тело не дышащего брата на руки, прижала его к груди, чтобы его голова лежала на её плече, как бывало, когда он уставал. Его конечности безвольно свесились. Она встала во весь рост, её окровавленные, сияющие крылья расправились во всю ширь, отбрасывая огромную тень на сцену. Её голос, подхваченный микрофоном, прогремел над площадью, перекрывая шум: «Они отняли у меня всё! Но они не отнимут у вас правду! Смотрите! Запоминайте! И… судите!» Она сделала несколько шагов к краю сцены, не сводя горящего взгляда с ненавистного здания. Затем, без разбега, могучим, сокрушающим гравитацию взмахом, взмыла в небо. Это не был изящный полёт. Это был взлёт-прорыв, полный такой нечеловеческой скорби и мощи, что у многих внизу перехватило дыхание. Она поднималась выше, унося в поднебесье своё мёртвое солнце, свой разорванный мир. На опустевшей, запятнанной кровью сцене осталось лежать одно-единственное, выпавшее при взлёте ослепительно белое перо. Оно медленно качалось на ветру. А внизу бушевала революция. Правда, прорвавшаяся наружу с крыльями и смертью, начала своё дело. Миф об Ангеле и её Мученике был отныне вписан в историю города нерукотворными буквами из слёз, ярости и белоснежного пера. И власть, в тот день, навсегда потеряла не только контроль, но и право на уважение. А Тэнси, самое ценное что было у нее в жизни