Я не знаю, что чувствовать

Новое утро началось слишком тихо. Марко вошёл в здание совета, когда коридоры ещё спали. Высокие окна пропускали бледный, молочный свет, в котором медленно кружились пылинки. Тишина здесь всегда была особенной - вязкой, торжественной, как в пустом соборе. Он любил это время, когда каменные стены ещё хранят ночной холод, а воздух не заполнен чужими голосами и чужими мыслями. Но сегодня тишина давила на уши - в ней поселилось что-то чужеродное, тяжёлое, будто невидимый груз повис на стропилах потолка. В кабинете было прохладно. Марко снял пальто из мягкой тёмно-синей шерсти, повесил на спинку дубового стула и сел за тот же стол, за которым сидел уже долгое время. Привычный ритуал: раскрыть кожаную папку, включить ноутбук, отхлебнуть уже начинающий остывать кофе из термокружки. Тело двигалось на автопилоте, пока сознание блуждало где-то далеко. Экран загорелся, но буквы разбегались во все стороны, словно тараканы при внезапно включившемся свете. Марко поймал себя на том, что уже в пятый раз перечитывает одно и то же предложение, не в силах вникнуть в его смысл. Мысли соскальзывали, как пальцы с натянутой струны, и возвращались в одно и то же место - в утро. Вчерашнее утро. Воспоминания вспыхивали обрывками, выхваченными из темноты, как кадры старой плёнки. Серый, безнадёжный свет, сочившийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, спёртый воздух комнаты, пропахший дешёвым алкоголем и чужими духами, скомканная простыня, холодная и влажная. И её голос - тихий, хрупкий, с натянутой улыбкой, которой он не видел, но которую чувствовал спиной. Она говорила что-то тёплое, незначительное, пытаясь удержать тонкую нить нормальности, которая вот-вот должна была оборваться. Он открыл глаза и всё понял. Осознание пришло не как мысль, а как физический удар под дых, тяжёлый, тошнотворный укол реальности: это было ошибкой. Марко помнил, как резко сел на кровати, мир качнулся. Чужая комната сдавила его своими тесными стенами, дешёвые постеры на стенах смотрели насмешливо, а каждая вещь кричала о том, что произошло то, чего нельзя вернуть и исправить. Он избегал смотреть на неё. Сейчас, сидя в своём кабинете, он понимал, что не может вспомнить её лица в ту секунду. Только ощущение взгляда - тяжёлого, вопрошающего, пригвождающего его к позвоночнику, пока он лихорадочно собирал одежду с пола. Он говорил, слова вылетали из него чужим, стальным голосом - холодные, рубленые фразы, которые должны были объяснить, оправдать, отгородить. Но главная фраза прозвучала одна, простая и безжалостная, как приговор. После неё сам воздух в комнате, кажется, перестал двигаться. Он помнил, как застёгивал рубашку, и каждый звук казался оглушительным хлопком, как дёрнул ручку двери, боясь промедлить хоть секунду и как вышел, не оглянувшись. Он помнил это слишком ясно. Не потому что не хотел, а потому что боялся, что если увидит её лицо - то останется там навсегда. Хватит. Резкое движение и крышка ноутбука со щелчком захлопнулась, отсекая бесполезные буквы и бесполезные мысли. Дверь распахнулась, впуская сквозняк. Кьяра влетела в кабинет, как порыв ветра - быстрая, взвинченная, с растрепавшимися косами. Она замерла на пороге, и в её глазах плескалось что-то такое, отчего у Марко похолодело внутри. - Что случилось? - спросил он, зная, что такие взгляды не бывают просто так. Кьяра молча подошла, скинула рюкзак на соседний стул. - Ты… ты не видел новости, да? - тихо выдохнула она - Какие новости? Она снова выдохнула, и этот выдох показался ему вечностью. - Марко, ты телефон проверял? Нахмурившись, он потянулся к аппарату. Разблокировка, экран утонул в уведомлениях: десятки сообщений, шквал пропущенных звонков. Чат Совета напоминал поле боя - обрывки фраз, полные ужаса и неверия. - Это точно? - Кто-то что-то знает? - Есть новости? - Её родители уже в больнице - Это просто немыслимо… Он пролистнул вверх, туда, где поток получил свое начало - на утро той субботы. И увидел новостной заголовок: "Дочь владельца Manfredi justice пыталась покончить с собой." Слова были короткими, убойными, как выстрел в упор. Марко смотрел на них и не понимал. Буквы складывались в предложение, но отказывались складываться в смысл. Он перечитывал снова и снова. - Что это значит? - голос прозвучал хрипло, будто не его. Кьяра отвела взгляд, уставившись в пол. - В субботу утром… она выпала из окна. - Тишина в комнате стала настолько плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. - Её нашли под домом. Внутри Марко образовалась звенящая пустота. Не шок, не боль, просто вакуум, чёрная дыра, куда провалились все чувства. - Она… - он запнулся, голос предательски дрогнул. - Она в больнице? Кьяра медленно покачала головой. Жест был тихим, но прозвучал оглушительнее грозы. Марко кивнул. Один раз. Второй. Слишком спокойно, слишком отстранённо. - Понятно, - выдохнул он и положил телефон на стол. Экран погас, словно захлопнулась крышка гроба. Повисла пауза. Кьяра буравила его взглядом, полным тревоги и ожидания. Она ждала взрыва, слёз, вопросов, хотя бы одного вопроса. Марко просто стоял. Он стал словно монумент самому себе. - Марко… - позвала она осторожно, будто боялась спугнуть призрака. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами холодную кожу. - Это… подтверждено? - Да. Снова кивок. Мысли текли медленно, сквозь толщу ваты. Аурора и смерть не соединялись в его сознании. Это была логическая ошибка, сбой в программе мироздания. Аурора не могла умереть. Она была слишком… реальной. Слишком острой, как лезвие, слишком точной в своих движениях, слишком расчётливой в словах, слишком живой. Перед глазами вдруг, ярко и беспощадно, вспыхнуло другое лицо - лицо Ауроры на том злополучном вечере: блестящие от слёз глаза; голос, сорванный в крик отчаяния; слова, которые жгли до сих пор. "Ты должен быть моим." А потом пощёчина. Хлёсткая, обжигающая. Марко резко отвернулся к окну, спрятал глаза от Кьяры. В груди что-то сжалось, налилось свинцом, но боли не было. Только тяжесть, только пустота, расширяющаяся внутри с каждой секундой. - Я был у неё тем утром, - слова вырвались неожиданно, глухо, будто из глубокого колодца. Кьяра вздрогнула. - Что? Он не обернулся. Смотрел, как по стеклу стекает одинокая капля начинающегося дождя. - После… он запнулся, подбирая слово, но не нашёл. Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и недосказанная. Кьяра молчала. Она понимала, что в этом "после" - целая пропасть того, что не нужно произносить вслух. Марко подошёл к окну - ему нужен был свежий воздух. Он опёрся руками о подоконник, чувствуя под пальцами гладкий холод камня. Вчерашнее утро навалилось с новой силой, но теперь каждая деталь была отточена, как лезвие бритвы. Её взгляд, полный надежды. Её голос, пытающийся удержать его. Её руки,сжимающие простыню. И вдруг его накрыло понимание, простое, как дважды два, и ледяное, как вода в горной реке: Она была серьёзна. А он не ответил, он просто ушёл. Марко закрыл глаза. Только сейчас, в этой тишине, в этом кабинете, до него дошло. Боль пришла медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине. Тупая, давящая, разрастающаяся где-то в районе солнечного сплетения. Он открыл глаза и встретился взглядом с Кьярой. - Я… - начал он и снова замолчал. Слова кончились. Не осталось ни "жаль", ни "почему", ни "как". Осталось только одно чувство - огромное, тёмное, чужое. Оно заполняло пустоту внутри, и Марко не знал, что с ним делать, куда его деть, как его зовут. Кьяра шагнула к нему. Её пальцы, тёплые и живые, осторожно коснулись его руки. - Это не твоя вина, - прошептала она. Он не ответил, потому что дело было не в вине. Вина была слишком простым, слишком понятным чувством. Он думал о другом, о последнем, что он сказал ей тогда, в той тесной, пропахшей отчаянием комнате. "Этого не должно было случиться." Сейчас эти слова эхом разнеслись по его сознанию, громкие и невыносимые. Марко медленно опустился на пол. Комната сдавила его, стены надвинулись, потолок навис. - Я… не знаю, что чувствовать, - признался он тихо, почти шёпотом. И это было самой страшной правдой. Потому что глубоко внутри, на самом дне этой ледяной пустоты, уже зарождалось смутное, уродливое понимание: что бы он ни почувствовал потом, будь то раскаяние, горечь или боль, всё это будет уже не нужно. Всё это придёт слишком поздно для той, которая ждала ответа.