Глава 20. Чёрная бабочка

      Вечер субботы, 21 декабря, набирал обороты, наполняя замок особым, празднично-тревожным электричеством. В гриффиндорской спальне для девочек царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и мерным мурлыканьем. Гермиона стояла перед зеркалом в полный рост, ощущая под коленями лёгкую, почти незаметную дрожь — не от холода, а от сконцентрированной, сдерживаемой нервности. Она аккуратно, с помощью двух волшебных шпилек с жемчужными головками, укладывала свои пышные каштановые локоны в изящный, но не слишком строгий пучок у затылка. Несколько упрямых прядей она оставила свободными: они мягкими волнами спускались на шею и плечи, смягчая строгость причёски. Процесс был почти медитативным, требующим сосредоточения, что помогало усмирить внутреннюю бурю.       На столе, среди разложенных флакончиков и шкатулок, вальяжно растянулся Живоглот. Фамильяр наблюдал за хозяйкой прищуренными янтарными глазами, а его громкое, размеренное мурлыканье, похожее на тихую работу крошечной прялки, наполняло комнату успокаивающим гулом. Закончив с основой, Гермиона взяла элегантную гребёнку-заколку, украшенную россыпью белоснежных жемчужин разного калибра — от крошечных, как булавочные головки, до одной крупной, матово сиявшей в центре. Она вплела её в волосы над левым ухом, где жемчуг мягко переливался в свете огня.       Затем открыла небольшую бархатную шкатулку. Оттуда, звеня, извлеклись серьги — изысканные подвески в виде струящегося водопада из серебряных капель. Каждая «капля» была выточена из горного хрусталя разной степени прозрачности, от почти невесомой дымчатой до чистой, как лёд. Грейнджер надела их, почувствовав приятную тяжесть в мочках ушей. Следом на шею легло ожерелье того же мотива — тонкая, почти невидимая платиновая нить, на которой, словно застывшие в падении, висели те же хрустальные капли, ниспадавшие каскадом от ключиц к началу декольте, создавая иллюзию, будто они стекают по её коже.       Закончив с украшениями, девушка приступила к макияжу, делая его нарочито простым и естественным. Кисточкой с бежевыми, едва заметными тенями она подчеркнула разрез глаз, добавив лишь немного сияния на подвижное веко. На губы нанесла блеск с лёгким розовым оттенком и микрочастицами слюды, отчего они заблестели, будто тронутые инеем. Повернувшись к платью, висевшему на резной вешалке, на мгновение застыла, рассматривая его.       Платье было действительно шикарным. Цвет — нежный, теплый молочно-белый, как первый зимний снег на свету. Верх облегал фигуру, украшенный неглубоким, но выразительным V-образным вырезом. Самый пикантный момент — тончайшая, ажурная сеточка-вставка у груди, сквозь которую едва угадывалась кожа, была расшита такими же миниатюрными хрустальными каплями, продолжая и развивая тему украшений. Юбка, начинавшаяся от высокой талии, не была чересчур пышной, но и не обтягивала. Из лёгкого, струящегося шёлка с матовым отливом, она расходилась мягкими складками, создавая ощущение воздушности и лёгкого движения даже в неподвижности. Рядом на стуле ждал небольшой серебристый клатч, весь усыпанный мерцающим, как звёздная пыль, бисером, и туфли на изящной, но невысокой и, к счастью, удобной шпильке.       Одевшись, Гермиона сделала последний штрих — нанесла на ключицы и запястья каплю своего любимого масла с ароматом персика, ванили и чего-то древесного. Только теперь позволила себе полностью повернуться к зеркалу. Отражение вызвало у неё тихую, глубокую улыбку удовлетворения. Она выглядела… иначе. Не просто наряженной. А элегантной. Взрослой. Женственной.       — Ну как? — тихо спросила, обращаясь к Живоглоту.       Тот, в ответ, поднял голову и издал долгий, растянутый мурлыкающий звук, явно выражающий высшую степень кошачьего одобрения. В его взгляде читалось почти человеческое восхищение.       «Надеюсь, ему понравится», — пронеслось в голове, быстро и неконтролируемо. И мысль эта, к её собственному ужасу и смущению, была адресована вовсе не её партнеру Рону Уизли.

***

      В спальне мальчиков-гриффиндорцев царил хаос, достойный отдельного исследования в области мужской беспомощности перед формальной одеждой. Воздух синел от крепких словечек и был густ от запаха лака для волос.       — Чёртов галстук! Он живёт собственной жизнью! — завопил Рон, в десятый раз пытаясь завязать на шее тёмно-бордовый шёлковый галстук, который упорно скручивался в подобие мокрой бельевой верёвки. — Он ненавидит меня! Я чувствую!       Гарри, уже одетый и с более-менее приличным узлом на своём галстуке, поправлял перед зеркалом непослушную прядь волос.       — Успокойся, Рон. Просто представь, что это голова Малфоя, и затяни потуже. Хотя нет, лучше не надо.       — Я не могу успокоиться! — закричал Уизли, размахивая концами галстука, как оружием. — Я сейчас всё это порву и пойду в мантии! Скажу, что это новый тренд! Гарри, ты же понимаешь? Я буду танцевать! С Гермионой! Я за ночь оттопчу ей все ноги! Она убьёт меня взглядом после первой же мелодии!       — Может, тебе просто не наступать ей на ноги? — предложил Симус Финниган, пытаясь закрутить себе усы, которых отроду не имел.       — Легко сказать! — фыркнул Рон. — Она танцует, как… как какая-нибудь фея! А я — как тролль, которого ударили по ноге!       Поттер, наконец оторвавшись от зеркала, обернулся к другу с лукавой ухмылкой.       — Ладно, с ногами разберёмся. Другой вопрос. Рон… ты же её сегодня поцелуешь? Под полночь? Как полагается?       Парень замер, и его лицо, шея и уши моментально залились густым, свекольным румянцем.       — Я?! Её?! Поцел… что ты такое говоришь, Гарри?! — он задохнулся. — Она меня сожрёт! Разжуёт и выплюнет! Или… — понизил голос до шёпота, озираясь. — Или пригвоздит каким-нибудь немым заклятьем к стене на все праздники… если, конечно, не убьёт сразу.       — Так может, или нет? — не унимался друг, явно получая удовольствие.       — Может быть… — пробормотал в ответ, уже глядя в пустоту с выражением человека, готовящегося к казни. — Если она меня не сожрёт. И если я не сбегу в ужасе до полуночи. И если не споткнусь и не упаду в фонтан с пуншем… О, господи, там же будет пунш! Я могу упасть в пунш!       — Соберись, Уизли, — сказал Дин Томас, похлопывая его по плечу. — Просто дыши. И перестань душить этот галстук, ты его замучал.       С горем пополам, с помощью Гарри и угрозы ножниц, галстук был более-менее укрощён. Мальчики, наконец, спустились в Большой зал.       Зал преобразился до неузнаваемости. Столов не было — их волшебным образом убрали, освободив огромное паркетное пространство для танцев. Всё помещение было залито приглушённым, матово-белым и серебристым светом, исходившим от тысяч крошечных, парящих под потолком сфер-светильников. Лёгкий, прохладный магический туман стлался по полу на уровне щиколоток, и в нём, как в замедленной съёмке, кружились бесчисленные снежинки, каждая — уникальная и сложная. Воздух пахнул хвоей, морозцем и сладковатым ароматом готовящегося где-то пунша.       Преподавательский состав, выстроившийся у кафедры, строго соответствовал заявленному дресс-коду. Даже профессор Снейп. Гарри, бросив беглый взгляд в ту сторону, едва не подавился собственным языком. Профессор зелий стоял, отстранённо наблюдая за прибывающими студентами, и на нём был не его привычный чёрный балахон, а строгий, идеально сидящий, почти чёрный как ночь костюм-тройка. Белая рубашка оттеняла его бледность, а вместо галстука на шее была изящная чёрная бабочка с причудливыми белыми крапинками, напоминавшими узор на крыльях ночной бабочки. И что самое удивительное — она временами шевелилась, едва заметно поворачиваясь, словно живая. Макгонагалл рядом сияла в очаровательном платье цвета зимнего неба, с небольшим веером из белых павлиньих перьев и элегантной маленькой шляпкой с вуалькой.

***

      Джинни ворвалась в комнату Гермионы, как ураган, и замерла на пороге, её глаза стали размером с соусницы.       — Ты… — выдохнула девочка. — Ты выглядишь… невероятно. Это… чёрт возьми, Гермиона. Ты просто шикарна. Я… я даже слов нет.       Грейнджер, смущённая, но польщённая до глубины души, улыбнулась.       — Спасибо, Джинни. Правда. А ты… ты просто потрясающая! — И это была чистая правда. Джинни в сверкающем серебристо-голубом платье с огненно-рыжими волосами выглядела ослепительно.       Девушки, перебросившись ещё парой комплиментов, вышли из комнаты и направились по коридорам к главной лестнице. Их появление не осталось незамеченным. Студенты, толпившиеся у входа в зал или шедшие туда же, оборачивались, и на их лицах застывало неподдельное, непристойное восхищение.

***

      Дверь Большого зала распахнулась, и на пороге возникли две фигуры, озарённые мягким светом изнутри. На миг показалось, будто само зимнее волшебство сгустилось и воплотилось в этих двух девушках. Практически все взгляды в ближайшей округе разом прилипли к ним, вызвав волну приглушённого восхищённого гула.       Рон Уизли, стоявший рядом с Гарри, буквально завис. Его челюсть откровенно отпала, а глаза стали похожи на блюдца.       — Смотри, — прохрипел, толкая друга локтем в ребро. — Смотри на неё. Она же… она даже лучше, чем на Балу Трёх Волшебников. Я сейчас упаду.       Гарри, оторвав взгляд от Джинни, которую рассматривал с обожанием, кивнул, его оценка была более сдержанной, но не менее искренней.       — Да… она потрясающе выглядит. — Однако его внимание тут же вернулось к младшей Уизли, сияющей в серебристо-голубом. Не в силах больше оставаться в стороне, Гарри сделал шаг вперёд, преодолел последние метры, отделявшие его от Джинни, и с неожиданной для самого себя элегантностью поклонился, протягивая ей руку.       — Мисс Уизли, — произнёс, и в его голосе зазвучала непривычная уверенность.       Рон, увидев манёвр друга, нелепо дёрнулся и, пытаясь скопировать его движения, подошёл к Гермионе. Поклон вышел угловатым, протянутая рука дрожала едва заметно, а ладони явно вспотели. Он проглотил комок в горле.       — Гермиона… ты… — парень снова сглотнул. — Ты выглядишь великолепно. Просто… великолепно.       Грейнджер приняла его руку, положив свои тонкие пальцы на его ладонь. Её улыбка была вежливой, но отстранённой, словно нарисованной.       — Спасибо, Рон, у тебя потные руки. Взгляд, однако, скользнул поверх его плеча, пронзив толпу, и прилип к другой фигуре в дальнем конце зала. К человеку в идеальном чёрном костюме, с волосами, собранными в строгий, но не безупречный хвост, из которого выбивались две пряди чёрные, как смола после полудня.

***

      У кафедры, в относительной изоляции от шумящих студентов, стояли профессора Макгонагалл и Снейп и остальные преподаватели. Минерва, поправляя перчатку, бросила на своего коллегу оценивающий взгляд, и в её глазах вспыхнула привычная, острая как игла, усмешка.       — Северус, я должна признать… таким вычурно-элегантным я не видела тебя со времён той памятной вечеринки у Слизнорта, где ты, если не ошибаюсь, читал сонеты Шекспира омутникам в аквариуме. Бабочка — это особый шик. Она живая или просто настолько искусно заколдована, что страдает манией величия?       Снейп, не поворачивая головы, ответил голосом, в котором привычная едкость была приглушена до ленивого шипения:       — Она обладает ровно той же степенью жизнестойкости, что и моё терпение к этому мероприятию, Минерва. Что же до вашего платья… ослепительно-голубой цвет, несомненно, отвлекает внимание от ваших попыток читать мои мысли. И, должен сказать, успешно.       Макгонагалл фыркнула, но была прервана. Дверь зала снова открылась, впуская группу взволнованных пятикурсников. Мужчина, услышав скрип петель, непроизвольно, почти рефлекторно бросил короткий, выжидающий взгляд на вход. На мгновение в чёрных, как безлунная ночь, глазах вспыхнула искра — не надежды, а скорее напряжённого ожидания. Но когда он увидел лишь знакомые, неинтересные лица, искра погасла, утонув в привычном море скуки и отстранённости. Северус едва заметно сжал челюсть. «Ну, конечно», — пронеслось где-то на задворках сознания.       Прошло ещё несколько томительных минут, заполненных гомоном и смехом. И когда, уже почти убедил себя, что не станет больше совершать этих глупых, непроизвольных проверок, его взгляд снова, словно предатель, метнулся к двери. И остановился. Сердце в груди, привыкшее биться ровно и без надрыва, совершило один тяжёлый, оглушительный удар, а затем замерло, словно пытаясь укрыться от увиденного.       Она стояла на пороге. Гермиона Грейнджер. Но не та, которую профессор знал — острая, взъерошенная, в мантии с чернильными пятнами. Это было видение. Молочно-белое, струящееся, увенчанное сиянием капель хрусталя и жемчуга. Свет падал на каштановые волосы, собранные, но смягчённые непокорными прядями, на гладкую кожу плеч, на изгиб шеи, где ниспадало ожерелье. Мужчина буравил её взглядом, аналитически, как сложный ингредиент или опасное заклинание, разлагая образ на составляющие: линия плеча, изгиб брови, блеск губ. И каждый элемент был безупречен. Каждый был для него… невыносим.       «Ты меня сейчас уничтожишь», — пронеслось в голове, ясно и холодно. Чёрная бабочка у шеи, словно уловив всплеск неуправляемой эмоции, внезапно затрепетала тонкими, украшенными белыми крапинками, как звёзды в ночном небе, крыльями, сделав два нервных взмаха.       Их взгляды встретились через толпу. Её глаза — тёплые, карие, обычно полные решимости или любопытства — теперь смотрели на него оценивающе, изучающе. Девушка тоже его рассматривала. И это внимание, лишённое прежнего ученического трепета или гнева, было для него опаснее любого окрика. «Не смотри на меня так», — умоляла следующая мысль, отчаянная и слабая. «Не давай мне надеяться, что этот взгляд что-то значит».       А потом Северус увидел, как запястье девушки лежит в руке рыжего увальня Рона Уизли. Как этот верзила, красный и неуклюжий, кудахтал что-то перед ней. Горечь, болезненная и узнаваемая, подкатила к горлу. Он фыркнул, столь тихо, что звук потерялся в общем гуле, и отвел взгляд в сторону, к тёмному окну, в котором отражалось праздничное безумие зала. «Это так ожидаемо, что аж тошно». Сжал пальцы, спрятанные в карманах брюк, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Мужчина подавлял в себе что-то уродливое и горячее, пытаясь не видеть, как тот болван, путаясь в собственных ногах, вёл её вглубь зала. Странное, сжимающее чувство подкатило к самому горлу, и ему потребовалось всё его самообладание, чтобы сделать ровный, ничем не выдающий вдох.       Когда все студенты, наконец, собрались, профессор Макгонагалл вышла на небольшое возвышение и, дождавшись тишины, объявила об официальном окончании учебного семестра, поздравила всех с наступающими Рождеством и Новым годом.       — И теперь, — голос зазвучал торжественно, — объявляю Белый Бал открытым! По традиции, первый танец принадлежит нашим выпускникам!       Снейп нервно, почти неслышно выдохнул струйку воздуха. Самое страшное начиналось. Теперь ему предстояло наблюдать этот фарс вблизи. Мысленно поблагодарил создателей тумана, стелющегося по полу — он хоть немного скроет неизбежную клоунаду, когда неумёха Уизли начнёт топтать её ноги. Мысль об этом вызывала в нём странную смесь сардонического удовольствия и колючей, почти физической досады.       Рон, ведя партнёршу за руку к центру зала, наклонился к ней и прошипел с панической искренностью:       — Гермиона, заранее прости… я заранее извиняюсь за всё, что сейчас будет.       Грейнджер, глядя прямо перед собой, ответила с лёгкой, почти невесомой иронией:       — Не переживай, Рон. Весь этот позор продлится всего несколько минут. Но если ты наступишь мне на туфли больше трех раз, я заколдую твои ноги в путы.       Они заняли позицию среди других пар. Музыка, исполняемая призрачным оркестром где-то на хорах, зазвучала — медленный, торжественный вальс. Рональд, с выражением человека, идущего на плаху, неуверенно обнял её за талию, а его другая рука взяла её руку. Парень встретил её взгляд — не гневный, а скорее уставший и немного насмешливый — и робко приподнял их соединённые руки, готовясь к первому шагу.       Гермиона, чувствуя эту дрожь, слегка наклонилась к нему и тихо, так, чтобы слышал только он, сказала с деланной серьёзностью:       — Только, пожалуйста, постарайся не упасть. И… твой галстук. Он выглядит так, будто его жевала разгневанная мандрагора.       Парень покраснел ещё сильнее, и его сосредоточенное выражение сменилось растерянной гримасой.

***

      Спустя несколько размеренных, торжественных минут, к танцующим выпускникам начали присоединяться преподаватели, заканчивая официальную часть мероприятия. Они разбились на пары — кто с коллегой, кто с приглашённым гостем — и влились в вальсирующую массу, их солидные, уверенные движения разбавляли юношескую неуклюжесть студентов строгой грацией. Профессор Флитвик, порхающий, как волчок, с мадам Трюк; Макгонагалл, танцующая с достоинством королевы с пожилым волшебником из Министерства; даже Хагрид, осторожно переминающийся с ноги на ногу с добродушной профессор Стебль. Их присутствие слегка сдерживало всеобщее веселье, накладывая оттенок формальности.       Когда официальная часть окончательно завершилась, музыка, исполняемая призрачными музыкантами на хорах, сменила ритм. Торжественный, несколько тягучий вальс уступил место более оживлённой, игривой мелодии с отчётливым магическим перезвоном и лёгкими джазовыми нотками. Сразу же напряжение спало. Студенты оживились, пары стали распадаться и снова собираться, смех зазвучал громче, а движения на паркете стали свободнее, хотя и не слишком умелыми.       Гермиона, едва дождавшись окончания первого танца, мягко, но недвусмысленно высвободила свою руку из потной ладони Уизли.       — Спасибо, Рон, — сказала с вежливой, но конечной улыбкой. — Пойдём, Джинни, — и, не давая ему опомниться, потянула за собой подругу, растворяясь в толпе и направляясь к противоположному концу зала, подальше от стола с пуншем и, соответственно, от своего кавалера.       — Боже, — выдохнула младшая Уизли, смеясь и оглядываясь через плечо. — Мой брат… он танцует, как гиппогриф на ходулях. Я видела, как ты считала шаги вслух, пытаясь его направлять. Это было героически.       — Не героически, — поправила Гермиона с лёгкой гримасой, поправляя на плече сбившуюся прядь. — Это было похоже на попытку управлять непослушной метлой во время урагана. Я боялась не за свои ноги, а за физику окружающего пространства. Он едва не опрокинул Люциуса Кеннеди из Слизерина.       Джинни фыркнула, и они, найдя относительно спокойное место у высокой колонны, украшенной хвойными гирляндами, продолжили наблюдать за балом.

***

      Тем временем Рон, покрасневший и слегка помятый морально, стоял с Гарри у импровизированного «водопада» с пуншем — магического сооружения, где ананасовый, яблочный и клюквенный соки, смешиваясь, плавно стекали по ступеням из голубого льда в общую чашу.       — Ну как? — спросил он у друга, наливая себе полный бокал пунша дрожащей рукой. Пунш брызгал ему на манжеты. — Я… я держался, да? Не совсем уж провально?       Гарри, отхлебнув свой напиток, пожал плечами.       — Держался. Выглядел как человек, которого ведут на казнь, но держался. Только, Рон, перестань так на неё глазеть. Со стороны кажется, будто ты хочешь не пригласить её на танец, а растворить её в своём пунше и выпить.       — Я не глазею! — возмутился рыжий парень, но тут же покосился в ту сторону, где исчезла Гермиона. — Просто… я не знаю, что делать, Гарри! Она выглядит… ну ты видел. А я — я. Я уже всё испортил одним танцем. Что дальше? Подойти и сказать: «Привет, я только что оттоптал тебе ноги, давай пойдём выпьем пунша»?       — Успокойся, — сказал Поттер, отбирая у друга второй, уже наполненный бокал. — Просто перестань нервничать. Вот будет медленный танец — подойдёшь, нормально так пригласишь. Без паники. И без вот этого… — он жестом показал на всё существо Рона.       — Легко тебе говорить, — мрачно пробурчал Рон, хватая третий бокал. — У тебя Джинни. Она на тебя смотрит, как… ну, не как на тролля во фраке.       Тем временем вечеринка набирала обороты. Кто-то из старшекурсников, явно подготовившись, пронёс на бал несколько фляг с огненным виски и остроумно, под прикрытием манипуляций с палочкой, подлил их в общий фонтан с пуншем. Напиток приобрёл едва уловимый золотистый оттенок и лёгкий, согревающий дымчатый аромат. Студенты, почуяв неладное или, наоборот, очень даже ладное, с радостью принялись черпать обновлённый пунш, и вскоре атмосфера стала ещё более раскрепощённой, смех — громче, а движения — ещё менее координированными.       Рон, нервничая, уже допивал свой третий, а то и четвёртый, креплёный стакан. Его щёки пылали, а глаза приобрели стеклянный блеск.       — Всё, — объявил он Гарри с внезапной, пьяной решимостью. — Хватит. Я иду. Сейчас. Прямо сейчас подойду и… и поцелую её. Под полночь же положено. Я не буду ждать полуночи.       — Рон, нет, стой! — попытался удержать его друг, хватая за рукав. — Ты что, совсем? Ты сейчас всё испортишь! Она тебя прибьёт на месте, а нас всех выгонят с бала!       — Пусть выгоняют! — с вызовом парировал Уизли, отмахиваясь от руки друга. — Я всё равно… всё равно…       Он сделал неверный, размашистый шаг в сторону, где, как ему казалось, стояла Гермиона. Его нога зацепилась за ножку столика, на котором была аккуратно выстроена пирамида из хрустальных бокалов с чистым соком для преподавателей. Наступила секунда нелепой, затянувшейся тишины, пока тот, махая руками, пытался удержать равновесие. А потом — оглушительный, звонкий грохот. Пирамида рухнула. Десятки бокалов со звоном разбились о паркет, обдав его с ног до головы липким, холодным, ярко-оранжевым апельсиновым соком. Он стоял посреди лужи и осколков, мокрый, смущённый до предела, с долькой апельсина, медленно сползавшей с взъерошенных волос.       Вся деятельность в их секторе зала замерла. Взгляды устремились на фигуру мокрого, красного от стыда и сока гриффиндорца.

***

      У стола преподавателей, где те в более спокойной обстановке наслаждались выдержанным виски и элем, царило своё, сдержанное веселье. Поднимали бокалы за успешно завершённый семестр, делились академическими сплетнями. Снейп присутствовал лишь формально, стоя немного в стороне. Его бокал с односолодовым виски был полон, но тот лишь изредка отхлёбывал из него, основное же его внимание было приковано к залу. Чёрные глаза, подобно сканерам, методично прочёсывали толпу, выискивая одно конкретное молочно-белое пятно, пока не нашли его у колонны. Он заметил, что рыжий спутник исчез из её поля зрения, и едва заметно, почти неосознанно, мышцы его спины расслабились на микроскопическую долю.       Убедившись, что девушка стоит одна, лишь в компании младшей Уизли, спокойно, одним движением, допил остаток виски, почувствовав приятное жжение в горле. Затем, с видом человека, выполняющего неприятную, но необходимую социальную функцию, он вступил в общий разговор.       — Прекрасный выбор музыки, Филиус, — произнёс в сторону коллеги, и в его голосе звучала привычная сухость, но без откровенной язвительности. — Особенно тот момент, где виолончель пыталась изобразить агонию феникса. Очень… душевно.       — О, Северус, ты заметил! — просиял Флитвик. — Это моя собственная аранжировка!       — Не сомневаюсь, — отозвался Снейп, взгляд снова на мгновение скользнул к колонне.       — Надеюсь, наш с Хагридом вальс не слишком смутил молодёжь, — вставила профессор Стебль, слегка покраснев.       — Напротив, Помона, — парировал профессор зелий. — Они получили наглядный урок, как можно танцевать, не превращая этот процесс в акт бытового вандализма.       В этот момент с другого конца зала донёсся отчётливый, хрустальный звон разбивающегося стекла, а затем — гулкий грохот и вздох толпы. Все преподаватели разом обернулись. Снейп повернул голову с чуть более выраженным интересом, чем остальные. Его взор выхватил знакомую, плачевную фигуру Рона Уизли, стоящего в луже сока и осколков.       — Неуклюжий осёл, — констатировал безо всякой эмоции, как будто читал погоду.       — О, юный Уизли, — вздохнула профессор Стебль. — Этого, пожалуй, стоило ожидать.       — Да уж, держался он недолго, — фыркнул кто-то из преподавателей.       Минерва Макгонагалл, даже не сходя с места, лишь взмахнула палочкой в сторону происшествия. Осколки стекла мгновенно собрались в аккуратную кучку, сок испарился с пола. Затем лёгким, но недвусмысленным жестом махнула в сторону выхода, давая понять, что Рону лучше удалиться и привести себя в порядок.       Северус наблюдал, как Уизли, понурившись и всё ещё ярко-красный, поплёлся к двери, спотыкаясь на ровном месте. И в этот момент уголки губ, обычно плотно сжатые, непроизвольно, почти против его воли, дрогнули и приподнялись в лёгкой, но отчётливой ухмылке удовлетворения. Он тут же подавил её, сделав глоток из уже пустого бокала.

***

      Гермиона стояла у своей колонны и смотрела на эту сцену позора, её лицо выражало смесь жалости, раздражения и глубокого смущения.       — Немыслимо, — прошептала сухо. — Абсолютно немыслимый позор.       — Он явно перебрал пунша, — вздохнула Джинни, но в голосе звучало скорее сочувствие к брату, чем осуждение. — Хорошо, что Макгонагалл так быстро всё убрала и не стала выяснять, откуда в пунше взялся крепкий алкоголь. Иначе лавочку прикрыли бы.       В этот момент к ним подошёл Гарри, его лицо было озабоченным.       — Джин, пойдём, пожалуйста. Мне нужно… проветриться. Или найти Рона, пока тот не натворил ещё большей беды.       Джинни кивнула, бросив Гермионе извиняющийся взгляд.       — Ты не против?       — Конечно нет, идите, — Гермиона махнула рукой. — Я и здесь постою.       Оставшись одна, студентка почувствовала странное облегчение. Вечер, несмотря на катастрофическое начало с Роном, проходил теперь вполне приятно и легко. Музыка была хорошей, атмосфера — волшебной, а отсутствие обязательного кавалера позволяло просто наблюдать и наслаждаться зрелищем. Она взяла со столика рядом свежий бокал с чистым, не тронутым спиртным, яблочным соком и сделала небольшой глоток, наблюдая, как пары кружатся под более быстрые мелодии.       Вскоре раздалось объявление, и голос Макгонагалл, усиленный заклинанием, мягко прозвучал под сводами:       — А теперь, дамы и господа, время для медленного танца. Кавалеры, приглашайте ваших дам.       Музыка сменилась на томную, чувственную мелодию струнных. Освещение стало ещё приглушённее, а парящие снежинки замедлили свой полёт, превратившись в тающий бриллиантовый дождь. Пары стали выплывать на центр площадки. Грейнджер с лёгкой улыбкой наблюдала, как огромный Хагрид, красный от смущения и, возможно, от чего-то покрепче, осторожно, как хрустальную вазу, кружил смеющуюся профессор Стебль. «Видимо, у них напитки были ещё крепче», — подумала она. Вернувшиеся Гарри и Джинни, прильнув друг к другу, медленно вращались, полностью поглощённые собой. Неподалёку Луна Лавгуд с задумчивым видом танцевала с Невиллом, который старался смотреть себе под ноги, но при этом не отпускал её руки.       Гермиона прислонилась к колонне, чувствуя лёгкую прохладу мрамора через тонкую ткань платья. Она была одна, и в этом одиночестве сейчас не было горечи. Было даже спокойно. Гриффиндорка закрыла глаза на мгновение, позволяя музыке окутать себя.       И когда снова их открыла, то увидела, что прямо перед ней, нарушив её личное пространство и отрезав от остального зала, стоит чёрная, строгая фигура. Северус Снейп. Он не говорил ни слова. Его лицо было бледным и невыразительным в полумраке, но глаза горели тёмным, концентрированным огнём. Мужчина просто стоял и смотрел на неё. Живая бабочка замерла на шее, будто затаив дыхание. Всё его существо было немым, но невероятно громким вопросом. Вызовом. И признанием одновременно.       — Мисс Грейнджер, — голос прозвучал низко, без привычной лекционной громкости, только для неё. В нём слышалась знакомая язвительность, но сейчас она была приглушённой, обёрнутой в бархат формальности. — Полагаю, ваш… нелепый кавалер надолго выбыл из строя. Или, по крайней мере, занят поисками остатков своего достоинства.       Лицо профессора оставалось маской учтивой отстранённости, но в глубине чёрных глаз плескалось что-то острое, ожидающее. Он не стал медлить. Его рука в чёрной перчатке из тончайшей кожи плавно поднялась и замерла в воздухе между ними — не требующая, но предлагающая. Чёткий, недвусмысленный жест.       Девушка почувствовала, как в горле застрял нервный, горячий ком. Кровь ударила в виски, заглушая на мгновение музыку. Разум кричал о миллионе причин отказаться, но тело, казалось, действовало само. Её собственная, неуверенная рука медленно поднялась и опустилась на его ладонь. Прикосновение было едва ощутимым через ткань, но от него по всему телу пробежали мурашки.       Снейп, почувствовав её ответ, немедленно взял инициативу. Пальцы сомкнулись вокруг ладони девушки с твёрдостью, не оставляющей сомнений, но без грубости. Лёгким, почти незаметным движением он повёл её вглубь танцевальной площадки, туда, где свет был приглушённее, а пары двигались медленнее, утопая в полумраке и магическом тумане.       Музыка лилась вокруг них томной, чувственной волной струнных и флейты. Но для Гермионы она превратилась в далёкий, невнятный фон. В ушах стоял оглушительный, хаотичный гул собственного сердца, бешено колотившегося где-то в горле, а может, и вовсе выскакивающего из груди. Иррационально, сквозь этот шум, ей казалось, что она чувствует ответную, такую же бешеную пульсацию в той точке, где его большой палец лежал на её запястье.       Северус вёл танец с такой абсолютной, неоспоримой точностью, что ей не нужно было думать ни о шагах, ни о направлении, ни о том, как не наступить ему на ноги. Он управлял, как самым отзывчивым партнёром, предугадывая каждое её микродвижение, компенсируя малейшую неуверенность. Его правая рука лежала у неё на талии — горячая, даже сквозь перчатку и ткань платья, точка напряжения. Мужчина держал её не свободно, но и не вплотную; это была дистанция, дозволенная приличиями, но пальцы словно вдавливались в бок, слегка притягивая ближе с каждым поворотом, с каждым скольжением по паркету. Левая рука держала её правую. Бархатистая кожа перчаток мягко, но властно сжимала тонкие пальцы и запястье, и это сжатие говорило больше, чем любые слова.       Казалось, их танец происходил в вакууме. Мир вокруг растворился в пятнах света и смеха. Пары ворковали, поглощённые друг другом, подвыпившие студенты спорили у фонтана с пуншем. Никто не смотрел на строгого профессора и ученицу, кружащихся на краю площадки. Они были призраками в самом разгаре праздника.       — Вы выглядите потрясённо, мисс Грейнджер, — произнёс наконец. Голос был тихим, почти шёпотом, но резал тишину между ними, как нож. — Неужто моё общество настолько ошеломляет?       Гермиона заставила себя поднять взгляд. Она встретила его глаза — чёрные, бездонные, ловящие отсветы дрожащих огней. В них не было насмешки, только та же напряжённая, выжидающая серьёзность.       — Спасибо, сэр, — выдавила, и собственный голос показался хриплым. Затем, собравшись с духом, добавила с налётом вызова, который пытался скрыть дрожь: — Вы… прекрасно танцуете. Неожиданно.       Снейп лишь хмыкнул — короткий, низкий звук, больше похожий на вздох. В ответ на эти слова, рука на её талии чуть усилила давление, притянув девушку ещё на сантиметр ближе. Это уже была грань. Граница, за которой формальность трещала по швам. Но он остановился ровно на ней, наслаждаясь этим опасным балансом, этой иллюзией близости, которую можно было списать на движение вальса.       «Как же невыносимо смотреть на тебя», — пронеслось в голове Северуса, когда её взгляд снова встретился с ним. Она была так близко. Он видел каждую ресницу, отбрасывающую тень на её щёку, легчайший румянец, пробивающийся сквозь пудру, мерцание хрустальных капель в её волосах, дрожавших в такт их движению. Её запах — не духи, а что-то естественное, цветочное и тёплое, смешанное с ароматом пунша — опьянял сильнее любого виски. И поверх этого — собственный аромат, знакомый ей: парфюм с нотами кожи, старых книг, полыни и той самой, успокаивающей её холодной ноты морозного дыма, теперь оттенённой дорогим виски. Грейнджер, казалось, тоже его ощущала; грудь при вздохе чуть заметно приподнималась, ноздри слегка расширялись, как будто пыталась вобрать этот аромат в себя, сохранить.       Мужчина двигался с отточенной, почти военной выучкой, но в каждом повороте, каждом скольжении сквозь туман была нежность. Нежность, которую, вероятно, отрицал бы даже под пыткой. Взгляд не отрывался от её лица, читая каждую смену выражения. Эти несколько минут растянулись для них в вечность — вечность, наполненную музыкой, биением двух не в такт бьющихся сердец и немым диалогом тысяч невысказанных слов.       Гермиона нарушила тишину первой, голос прозвучал тихо, но чётко:       — Я приду на занятие. В первый учебный понедельник.       Профессор не прервал движения, лишь бровь чуть дрогнула.       — Но только, — продолжала, в тоне зазвучала твёрдость, — если вы не будете больше необоснованно критиковать мою работу. Без… предвзятости.       Его пальцы на женской талии сжались сильнее — резко, почти болезненно. Девушка почувствовала, как её спина напряглась в ответ под его прикосновением.       — Ваша наглость, мисс Грейнджер, — произнёс в ответ, в голосе снова зазвучала знакомая, ледяная язвительность, — продолжает переходить все мыслимые и немыслимые пределы. Вы ставите условия?       — Я устанавливаю границы, профессор, — парировала, не опуская глаз.       Он выдержал паузу, на лице мелькнуло что-то похожее на… уважение? Или раздражение от того, что его загнали в угол? Возможно, и то, и другое.       — Согласен, — наконец отрезал. — Но позвольте напомнить, что на общие уроки зельеварения это правило не распространяется. Моя… «предвзятость» там остаётся моей привилегией.       В этот момент последние аккорды мелодии замерли в воздухе, растворившись в тишине. Танец закончился. Движение прекратилось.       Снейп замер, как и все вокруг. На секунду его рука на талии, казалось, вовсе не собиралась убираться. Затем, с почти театральной медлительностью, он отпустил её, отступив на полшага. Мужчина склонился в безупречном, немного старомодном поклоне. И прежде чем она успела что-либо понять или отреагировать, поднял её правую руку, которую всё ещё держал. Не поцеловал воздух рядом с её костяшками, как полагалось бы. Его губы коснулись её кожи чуть выше запястья, в том самом месте, где чувствовался пульс. Прикосновение было мгновенным, жгучим, как удар статического электричества. Поцелуй джентльмена, превращённый в дерзость, в признание, в пощёчину самому себе.       Затем резко отпустил руку девушки, выпрямился и, не сказав больше ни слова, развернулся и растворился в толпе, направляясь к столу преподавателей с таким видом, будто только что заключил крайне неприятную, но необходимую сделку.       «Чёртов идиот, что ты делаешь?!» — обрушилось на него, едва тот отошёл на несколько шагов, отравляя миг торжества горьким привкусом паники и стыда. «Чёртова Грейнджер», — догнала вторая мысль, уже когда Минерва Макгонагалл с многозначительным, слишком понимающим взглядом протягивала ему свежий бокал. Он взял его, чувствуя, как дрожат его собственные пальцы под перчатками.       Гермиона стояла на том же месте, будто вкопанная. Музыка сменилась, пары вокруг зашевелились, заговорили, но для неё время всё ещё застыло. Медленно, почти не веря, подняла правую руку и робко прикоснулась кончиками пальцев левой к тому месту на перчатке, где секунду назад горели его губы, кожа словно продолжала пылать. Волна жара, стремительная и всепоглощающая, подкатила к лицу, шее, груди, заливая её смущением и чем-то дико ликующим. Сгорая от этого чувства, не в силах его вместить, Грейнджер метнулась прочь от танцпола, к столу с пуншем. Движения были резкими, почти паническими. Она схватила первый попавшийся бокал, налила до краёв золотистой, пахнущей специями и запретным алкоголем жидкостью и, зажмурившись, выпила её большими, жгучими глотками, пытаясь потушить пожар внутри.

***

      Изрядно выпившая Минерва Макгонагалл, что случалось крайне редко и преображало обычно строгую стать в нечто более мягкое и общительное, обернулась к Снейпу, держа бокал с остатками выдержанного бренди. Глаза за стёклами очков блестели смесью искреннего веселья и проницательной мудрости.       — Ну что, Северус, — начала с улыбкой, голос звучал чуть громче и откровеннее обычного. — Твой реверанс… это что, новое заклинание невербальной коммуникации? «Поцелуй-признание-и-исчезновение»? Очень изящно. Прямо как в старых романах, которые ты, конечно же, никогда не читал.       Снейп, всё ещё пытаясь загнать обратно в клетку собственную панику и раздражение, уже открыл рот, чтобы извергнуть очередную порцию колкого сарказма, но Макгонагалл, качнув бокалом, остановила его жестом.       — Всё в порядке, — сказала после, в этом тоне внезапно пропала всякая шутливость, осталась лишь тёплая, усталая серьёзность. — Всё так и должно было быть. Так что можешь отбросить весь этот напыщенный фарс самобичевания. Весь твой упрямый ослиный героизм оставь для общих уроков и… недалёких, как ты считаешь, студентов. — Она сделала паузу, глядя на него поверх стекол очков так пристально, что ему стало не по себе. — В этой школе, поверь мне, нет тайны, которую я рано или поздно не узнаю. И… — вдруг хмыкнула, отпила бренди и добавила уже вполголоса, скорее для себя: — Должна признать, за сегодняшний вечер я изрядно обогатилась. Очень изрядно.       Северус не придал значения последней, странной фразе. Его мысли были где-то далеко. Он лишь кивнул, коротко и почти невежливо, и его взгляд снова, как магнит, потянулся через зал. Туда, где Гермиона, уже оправившаяся от первого шока, стояла в окружении Джинни и Гарри. Студентка что-то оживлённо говорила, жестикулируя, лицо всё ещё было ярко-розовым, но теперь в движениях читалась скорее нервная энергия, чем ступор. Гарри что-то спрашивал, а Джинни смеялась, обнимая девушку за плечи. Картина была такой нормальной, такой беззаботной, что резанула его по живому. Он резко отвернулся и сделал глоток из бокала, поданного Макгонагалл, но вкус виски был теперь просто пеплом на языке.

***

      Вернувшись в гриффиндорскую башню глубокой ночью, с ногами, уставшими от танцев, и головами, лёгкими от музыки и впечатлений, Гермиона, Джинни и Гарри обнаружили на общем диване у потухающего камина бесформенную, громко похрапывающую массу. Это был Рон. Парень лежал лицом вниз в подушку, всё ещё в своём помятом, местами засохшем от сока костюме. Одна нога свисала на пол, а рядом валялся одинокий, явно не его, розовый женский ботинок на невысоком каблуке.       Джинни замерла на пороге, закатив глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот вывалятся из орбит.       — О, великий волшебник, — прошептала с убийственной саркастичностью. — Мой брат. Самый глупый, безнадёжный идиот в обоих полушариях. Такого эпического, космического провала я от него даже не ожидала. Это уже не уровень — это какое-то искусство.       Грейнджер посмотрела на неё с вопросом в глазах. Джинни, поймав её взгляд, пожала плечами, и её лицо смягчилось на мгновение.       — Ничего такого, — сказала уже просто, без яда. — Просто констатирую факт, — она указала рукой на спящего брата. — Взгляни на это воплощение романтического краха. Он даже не смог доползти до своей кровати. Он законченный сюжет для школьной баллады о том, как не надо вести себя на балу.       Поттер с трудом сдержал смех, прикрыв рот рукой, и осторожно подошёл к другу, пытаясь перевернуть его в более физиологичное положение, чтобы тот не задохнулся. Рон что-то невнятно пробормотал во сне, похожее на «Гермиона… ноги… прости…», и снова захрапел.       Девушка лишь покачала головой, и в её сердце клокотала странная смесь: остатки дневного раздражения, жалость и какая-то далёкая, почти абстрактная нежность. Но всё это было где-то на периферии. Центр её сознания был занят другим. Совершенно другим.       Дойдя наконец до своей тихой, тёмной комнаты, с облегчением скинула с себя прекрасное, но ставшее вдруг невыносимо тесным платье. Хрустальные капли мягко звякнули, когда она аккуратно повесила его на спинку стула. Умылась, снимая с лица остатки макияжа, пудры и невидимый налёт вечернего напряжения. Чистая, в мягкой пижаме, она села на край кровати, упершись босыми ногами в прохладный пол.       Тишина обрушилась на неё, и теперь без постороннего шума, воспоминания нахлынули с удвоенной силой. Не воспоминания — а ощущения. Живые, жгучие, тактильные.       Студентка снова почувствовала, как его рука лежит у неё на талии. Не просто лежит — ведёт, владеет пространством вокруг неё. Точное, уверенное давление каждого пальца, будто отпечатавшееся на её коже через все слои ткани. Гриффиндорка снова услышала его голос, тихий и нарочито язвительный, но в каждом слове сквозь ледяную корку пробивалось что-то иное. «Вы выглядите потрясённо». Она видела эти глаза в полумраке — чёрные, глубокие, неотрывно следившие за ней. В них не было привычной насмешки или презрения. Был… интерес. Напряжённый, концентрированный, почти болезненный интерес. И что-то ещё, от чего у неё до сих пор ёкало сердце.       Грейнджер подняла правую руку и медленно, почти благоговейно, провела подушечками пальцев левой по коже выше запястья. Там, где губы… Нет… Там, где бархат мужской перчатки коснулся её на долю секунды. Физически ничего не было, ни шрама, ни отметины. Но кожа там всё ещё пылала. Фантомное ощущение жара, сухого прикосновения и невероятной нежности сводило с ума. Она закрыла глаза, и перед ней снова всплыла картина: склонённая голова, чёрные пряди, выбившиеся из хвоста, тень длинных ресниц на бледных щеках. И этот поцелуй — не формальность, а признание.       Гермиона чувствовала, как по лицу расползается глупая, широкая, совершенно неконтролируемая улыбка. Улыбалась в темноте пустой комнате, и это было одновременно восхитительно и унизительно.       «Боже мой», — прошипела сама себе, но в голосе не было злости. — «Ты ведёшь себя как первокурсница, впервые получившая валентинку».       Но это было не то, это было не мимолётное увлечение, а что-то глубокое, тревожное и невероятно сложное. Что-то, что пустило корни за месяцы совместной работы, взращённое тишиной лаборатории, общими интеллектуальными победами, его гневом и её обидой, и вот теперь — этим танцем. Танцем, в котором он был таким уверенным, таким… грациозным. И таким уязвимым в своей дерзости.       «Последний кретин», — подумала, и мысль была тёплой. — «Играющий на самом лезвии ножа. Зная, что может порезаться в любой момент. И всё равно играющий».       Живоглот, почувствовав бодрствование хозяйки, запрыгнул на кровать и уткнулся мокрым носом в ладонь. Она обняла кота, прижала к себе его тёплое мурлыкающее тело, чувствуя, как его вибрации успокаивают её бешеный пульс.       — Он поцеловал мне руку, — прошептала в темноту, как будто признаваясь в самом большом и нелепом секрете.       Живоглот лишь громче заурчал в ответ, тычась головой ей под подбородок.       С этой мыслью, с фантомным жаром на запястье и с улыбкой, всё ещё играющей на губах, Гермиона наконец легла, укуталась в одеяло и позволила усталости и сладкому, тревожному хаосу в душе унести себя в сон.