Часть 2

Когда она вернулась, чтобы забрать тарелку, он уже почти уснул, веки отяжелели, дыхание замедлилось. Пустая миска стояла у него на коленях. Девственно чистая, без единого следа еды. — О, вам удалось все съесть. Все в порядке? Без последствий? — тихо спросила она, забирая поднос. Он с трудом приподнял веки и сонно посмотрел на неё своими невозможными светло-голубыми глазами. — Нет, мэм. Только… — он широко зевнул, так и не договорив — Хорошо, — она убрала миску на тумбочку. — Давайте-ка уложим вас поудобнее. — Не стоит, — пробормотал он едва слышно. — Могу и сидя поспать. Мне и так… — Чепуха. — Ее рука уже лежала у него на плечах, а вторая — на талии. Она не стала дожидаться разрешения. — Так ваша спина совсем задеревенеет к утру. Когда она все же заставила его опуститься пониже, он сперва застонал, сопротивляясь, а потом облегченно выдохнул. — Упрямая женщина, — в его голосе слышался сдержанный упрек и покорность судьбе. Она не ответила. Просто подсунула подушку ему под голову, проверила повязку, слегка надавливая на бок. Повязка держалась. Свежей крови не было. Уже неплохо. — Все хорошо, — пробормотала она, обращаясь больше к себе, и натянула простыню и одеяла ему на грудь. Ее рука на мгновение задержалась на одеяле. Затем она посмотрела на него. — Вам не холодно? Он едва заметно покачал головой. — Уверены? Не нужно притворяться, вы не железный в конце-то концов. Уголок его рта дернулся в подобии улыбки. — Никогда в жизни не был похоронен под таким количеством слоев, — фыркнул он. — Не на что жаловаться. Вы меня ужасно балуете. Она приподняла бровь, но спорить не стала. — Что ж. Спокойной ночи, шериф. Она погасила лампу, оставив его отдыхать. Когда она возвращалась на кухню с подносом в руках, ее губы были сжаты в тонкую линию. «Балуете» — сказал он. На ее кровати лежали два шерстяных одеяла, лоскутное покрывало, сшитое ее тетей задолго до войны, и не слишком новые простыни, от которых слабо пахло мылом. Ничего сверхъестественного. Ничего такого, чтобы назвать это роскошью. Если только вы не привыкли слишком часто обходиться вовсе без постели. ---- Крик разорвал ночь. Она резко подскочила, сердце колотилось в горле, дыхание перехватило. Какое-то мгновение она не понимала, где находится — в какое время, в какой комнате, — но затем пришла в себя. Звук доносился из хозяйской спальни. Он. Она вскочила и дрожащими пальцами чиркнула спичкой, прикрыв глаза когда вспыхнуло пламя лампы. В мерцающем свете коридор казался длинным и узким. Дверь в спальню была приоткрыта. Внутри шериф скорчился под лоскутным одеялом, мокрый от пота. Он метался во сне и бормотал сквозь стиснутые зубы что-то совершенно непонятное. Кошмар. Его мучил кошмар. Она остановилась на пороге. Кто-то однажды сказал ей: «Не прикасайся к человеку сразу. Не зови громко. Никогда не знаешь, в каком состоянии он очнется.» Она колебалась всего мгновение, прежде чем шагнуть вперед, поставить лампу на прикроватный столик и осторожно присесть рядом с ним на матрас. Ее рука нежно легла на его плечо. — Шериф Барнс… Джеймс! Никакого ответа, только тихий стон, и его бровь изогнулась, словно вырезанная. Она провела ладонью вниз по его руке, описывая медленные круги. — Это всего лишь сон, — прошептала она. — Все в порядке. Просыпайся. Он резко открыл глаза. Дикие и остекленевшие, с расширенными зрачками, они метались по комнате, как будто в поиске угрозы. Она не отшатнулась, но уронила руку на колено. — Все в порядке, — повторила она. — Все закончилось. Вы в безопасности. Его грудь быстро поднималась и опускалась, затем в глазах зажглось осознание и дыхание немного замедлилось. Он с силой прижал ладонь ко лбу. — Блядь… — Слово вырвалось прежде, чем он успел себя остановить. — Простите, мэм. Она тихо рассмеялась. — Я не из тех, кто падает в обморок из-за сквернословия, шериф. Он кивнул, уставившись в потолок, словно не хотел встречаться с ней взглядом. — Хотите воды? — мягко спросила она. Он кивнул. Не поворачивая головы. Она еще немного посидела, прежде чем подняться, и встала, прошуршав юбкой о простыни. Когда она вышла, он сжал кулаки под одеялом, пытаясь выровнять дыхание. Уже так давно это воспоминание не возвращалось к нему, а ведь когда-то преследовало его почти каждую ночь. То место. То проклятое место. Он крепко зажмурился и помотал головой, отгоняя этот сон, муторный, липкий, как осенняя грязь на тяжелых ботинках. Это было много лет назад, но, но проснувшись, он ощутил тот самый запах. Сырое дерево, ржавое железо. Солома, пропитанная кровью. Он забыл имя человека, который держал кнут, но не звук удара. Не запах подвала. Он глубоко вздохнул. Попытался осознать, где он находится. Кровать. Комната. Одеяло, пахнущее лавандой и древесным дымом. И ею. Она тихо вернулась, мягко ступая по деревянному полу, и свет лампы скользил по стенам, как вода. В одной руке она держала стакан. В другой — блюдечко с чем-то темным и блестящим. Он с кряхтением приподнялся и оперся спиной о спинку кровати. Его взгляд скользнул к угощению. Засахаренная слива, темным драгоценным камнем сияющая на фарфоре. Она снова села, едва касаясь коленями его постели. Сначала она протянула ему воду. Он пил медленно, наслаждаясь приятным чистым вкусом. Затем посмотрел на блюдце. — Слива? Она опустила глаза. — Засахаренная. Мама давала их, когда мне снились кошмары. Говорила, что это помогает прогнать все плохое. Её мягкий неуверенный голос, тень смущения в опущенных глазах ударили его прямо в сердце. — Вы так заботливы. Он поставил пустой стакан на ночной столик и взял сливу двумя пальцами. Перевернул ее, прижал сахарную корочку большим пальцем, а затем отправил в рот. Сладость медленно растекалась по языку. Глубокий, насыщенный вкус. Мягкая терпкость, которую он не испытывал уже много лет, а может и никогда. В пути он часто ел такое, что и едой-то не назвать. А это… это было что-то совершенно другое. Забота, принявшая форму засахаренной сливы. Он опустил глаза и сглотнул. — В жизни не пробовал такого. Она едва заметно улыбнулась. — В жестянке на кухне есть еще. Он что-то неопределенно проворчал, но на этот раз не отвел взгляд. Просто откинулся на подушки, все еще ощущая вкус, такой незнакомый и теплый. Это было больше, чем угощение. Небольшое с виду, но слишком личное, чтобы не придать ему значения. Она коснулась его руки, когда брала тарелку, мимоходом, но не случайно. — Спокойной ночи, шериф. Постарайтесь еще немного поспать, — мягко улыбнулась она, вставая. Он медленно кивнул, и проследил за ней взглядом, стараясь скрыть жадность. Она потянулась к лампе, и теплый свет заиграл в ее волосах, распущенных на ночь. Когда она наклонилась вперед, вырез ее ночной рубашки немного разошелся, обнажив ключицы. Он не собирался смотреть, но теперь этот образ запечатлелся в его сознании, такой же нежеланный и привязчивый, как любой лихорадочный сон. Она ничего не заметила. А если и заметила, то не подала виду. Она провернула фитиль, пока лампа не потускнела, и прикрыла огонек ладонью. У двери она заколебалась. Затем выскользнула в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Он уставился в потолок и глубоко вздохнул. Провел рукой по лицу, изо всех сил стараясь не думать о ее коже, о распущенных волосах, обрамляющих лицо, как он и предполагал, или о том, как она без колебаний прикоснулась к нему, когда он дрожал и был в отчаянии. Во рту у него остался мягкий, тягучий привкус сливы. ---- На четвертое утро с тех пор, как он очнулся, она встала чуть свет. В доме все еще царила сонная тишина, если не считать тихого поскрипывания бревен и отдаленного, нерешительного кудахтанья курицы, не готовой встретить холода. Она надела платье, поплотнее закуталась в шаль и направилась к плите, собираясь развести огонь и приготовить завтрак. Проходя мимо двери в спальню, она остановилась — это уже вошло у нее в привычку — и заглянула внутрь. Кровать была пуста. Одеяла небрежно откинуты, подушка примята. Она нахмурила брови и оглядела кухню, тоже пустую. Ни звука шагов, ни кашля, ни скрипа мебели. Ее желудок сжался от беспокойства. Она схватила шаль, одним плавным движением распахнула дверь, и холодный воздух обжег ее кожу. Он был снаружи. Возле курятника, с закатанными по локоть рукавами, разумеется без пальто, он рубил дрова так, что от спины шел пар. Он действовал четко, привычно, но слишком медленно. Слишком осторожно. Тяжело выдыхая после каждого удара. Она кинулась к нему, взметая замершую грязь, словно сам дьявол гнался за ней, шаль сорванным флагом развевалась у нее за спиной. — Совсем рехнулся?! — рявкнула она. Он не вздрогнул, не обернулся. Просто опустил топор еще раз, с хрустом разрубив упрямое полено. Только тогда он поднял голову, и она смогла увидеть взмокшие на висках пряди. — И вам доброе утро, мэм, — невозмутимо ответил он. Она крепко скрестила руки на груди. — Прошла всего неделя с тех пор, как вас ранили. Вы можете надорваться. Рана может открыться. Вы потеряете сознание и разобьете себе череп… Он фыркнул, скорее выдыхая, чем смеясь, и оперся на рукоять топора. — Решил отработать свое проживание, раз уж могу стоять. — Вы выздоравливаете, — сказала она, подходя ближе. Она мимодумно протянула руку, чтобы смахнуть щепку с его рубашки. — Не надрываетесь. Отдыхаете и выздоравливаете. Дайте мне взглянуть. Он не стал спорить, просто позволил ей задрать рубашку, осторожно проверяя повязку под ней. Она была немного испачкана, но сухая. Под марлей не ощущалось жара. Тем не менее, ему не следовало напрягаться, чтобы швы не разошлись. Они стояли так близко, что клубы их дыхания смешивались. Его кожа под ее ладонью была теплой и твердой. — Вы дрожите, — пробормотал он. Она отшатнулась, как от удара. — Это вы тут полуголый на снегу, — огрызнулась она, скорее смущенная, чем рассерженная. — Думаете, я не переживу без дров? Он не ответил. Только посмотрел на нее так, словно она сказала что-то странное. — Я думаю, — сказал он наконец, — ваш арендатор давно уже должен был сделать это. Она фыркнула. — Если вы сейчас же не вернетесь в дом, шериф, клянусь, вы останетесь без завтрака. И я не шучу. Проходя мимо нее, он что-то пробормотал себе под нос, отряхивая брюки негнущимися пальцами. Она успела заметить промелькнувшую ухмылку на его губах. В доме она резким движением подбородка указала на стул во главе стола. — Садитесь. И не двигайтесь, разве только чтобы поесть. Он подчинился и сел со слабым стоном, положив руки на стол, словно не был уверен, как именно следует отдыхать. — Доводилось мне видать владельцев ранчо, которых вы бы за пояс заткнули в умении командовать, — хмыкнул он. Она не обернулась. — И держу пари, они не вытаскивали вас с того света, перепачкавшись в крови по локоть! Он склонил голову, криво улыбнувшись. — Ваша правда. В кухне упоительно пахло жареным беконом и теплым хлебом, и он вздохнул. Он наблюдал, как она ловко двигается, слышал случайный скрип половиц под ее ногами, тихий шелест юбок, домашние звуки, приятные звуки. Звуки, которых ему, оказывается, так не хватало. Он кашлянул, посмотрел на камин, затем снова на нее. — А есть шанс, что тот трюк со сливами срабатывает и для взрослых мужчин по утрам? Она оглянулась через плечо, изогнув бровь так, что ею можно было резать масло. — Вы только что назвали меня ночным кошмаром, шериф Барнс? — Я бы никогда, мэм, — сказал он медленно и вкрадчиво, но озорная улыбка в уголках губ выдавала его. — Хорошо, — ответила она, снова поворачиваясь к плите. — Не хотелось бы, чтобы вы вопили от ужаса по десять раз на дню. ---- Было странно видеть, что место во главе стола снова занято. Она привыкла к тихим завтракам. К тишине собственной компании. Единственная тарелка, единственная кружка, случайный стук дятла по крыше дома. Но теперь он тоже сидел здесь. Шериф Барнс. Ссутулившись, как будто опасался, что стул под ним сломается. Локти плотно прижаты к бокам, движения вдумчивые. Явно не привыкший к тому, чтобы за ним наблюдали, пока он ест. Он медленно расправлялся со своей порцией, делая паузу после каждого кусочка, словно пытаясь вспомнить, как следует есть в компании. Проглотив первый кусок, он взглянул на ее руку, сжимающую вилку, затем незаметно поправил свой хват. Когда она предложила ему добавку, он заколебался. Нерешительно опустил глаза и посмотрел на остатки еды в тарелке. — Я не обижусь, если вы хотите добавки, — беспечно сказала она, наблюдая за ним поверх своей кружки. — Вы оплатили эту еду, шериф. Он не встретился с ней взглядом, но уголок его рта дернулся, иронично осуждая себя. — Не хочу быть обузой. — Тоже мне обузу нашли! — Она уже потянулась за сковородкой. — Вам стоит хватать все, до чего дотянетесь и тащить к себе поближе. Едва успев договорить, она замерла. И он тоже. Он слегка наклонил голову, хотя взгляд его по-прежнему был прикован к столу. Кончики ушей и небритые щёки порозовели. Она ухватилась за лопатку. — Я о еде. Вам нужны силы, — добавила она поспешно. Он слегка кивнул и протянул свою тарелку в знак молчаливой капитуляции. По-прежнему не глядя на нее. Так и смотрел на клетчатую ткань, как будто это была самая интересная вещь на свете. Она снова наполнила тарелку и осторожно поставила ее перед ним. Он невнятно пробормотал слова благодарности. После они ели в уютном молчании. Только звяканье столовых приборов и тихое шипение плиты. Ветер дул в окна медленными, сонными порывами. Он заговорил первым. — Учитывая, что я могу стоять и ходить, и что эта поленница меня не убила… думаю, я смогу сесть верхом. Если не буду спешить. Она подняла голову. Он не смотрел на нее, только двигал кусочек яйца по тарелке, как будто так ему было легче говорить. — Завтра я вернусь в город, — тихо добавил он. Она моргнула, не донеся тост до рта. — О, — тихо произнесла она. — Понятно. Его вилка замерла на полпути. — Слишком долго меня не было. Люди начнут думать, что я сбежал. Или меня прикопали где-то. Она кивнула, сжав губы в тонкую линию. — В этом есть смысл. В таком случае, я отвезу вас. — Я подумывал о том, чтобы одолжить кобылу. И седло. Приехать позже с жеребцом. — Многовато поездок, шериф. — Она не повысила голоса, но теперь в нем звенела твердая уверенность. — Даже если вы чувствуете себя бодро, ваша рана еще не зажила как следует. Позвольте мне отвезти вас. Он наконец взглянул на нее. Его бровь дернулась. — Они увидят нас. Вместе. И станут болтать, вы же говорили. Она сухо улыбнулась, смахивая крошки со стола. — Мы скажем, что я встретила вас по дороге. Направляясь в город за покупками. Подвезла вас. Вот и все. Он долго изучал ее лицо. — Быстро же вы это придумали. Она пожала плечами, сложив руки на коленях, чтобы унять волнение. — Я прожила здесь достаточно долго, чтобы знать, как не вызвать слухов. Это прекрасная история. Приличная. Правдоподобная. Он стиснул зубы, и что-то непонятное промелькнуло в его глазах. — Вы не возражаете? Она склонила голову набок. — Против чего? — Что люди могут подумать… что-то неподобающее. Молчание, которое последовало за этим, было слишком долгим. — Я знаю, что я сделала. И вы знаете как всё было. Остальное я переживу. Я вдова, а не девица на выданье — ровным тоном произнесла она. — Если бы мне было хоть немного дела до пересудов, я бы не жила здесь одна с ружьем и курами. Он шумно выдохнул через нос, сдерживая смех. Он по-прежнему не поднимал глаз. Он уставился на край своей тарелки, обхватив кружку пальцами. — Даже если так, — сказал он мягче, — я бы предпочел, чтобы ваше имя не мешали с моим. Она посмотрела на него, затем с тихим стуком поставила свою чашку на стол. — Ну, для этого уже слишком поздно, шериф. Вы уже побывали в моей постели. Он поперхнулся кофе. Сильно закашлялся, прикрывая рот кулаком, как будто мог за ним спрятаться. Румянец, поднявшийся к его ушам, невозможно было не заметить. — Верно, — прохрипел он. — Я… э-э-э. Это… правда. Она совершенно спокойно отхлебнула из своей кружки. — Теперь, когда вам лучше, — сказала она почти рассеянно, — может расскажете, что с вами случилось? Он слегка напрягся, задержав вилку в воздухе, прежде чем аккуратно положить ее рядом с тарелкой. Потом посмотрел куда-то ей за плечо расфокусированным взглядом. — Шел по следу, — сказал он после паузы. Угонщики скота. — У меня были основания полагать, что они ехали на восток, рассчитывая спокойно пересечь границу штата. — Он остановился. — Видимо, оставили нескольких человек убедиться, что я отстал. Хотя, может… — его голос просел. — кто-то решил отвлечь меня, чтобы воспользоваться шансом. В любом случае… Он сжал зубы. Она коротко кивнула. — Такое с вами… часто? Между его бровями пролегла едва заметная складка. — Нет, — сказал он. — Обычно я тот, кто выслеживает, а не тот, кто остается в снегу. Он горько хмыкнул. — Может быть, я просто старею. — Неужели? — она подняла брови. — Сколько вам лет, шериф? Он заколебался, но все же ответил. — Я не знаю. Она моргнула. — Не знаете? — Вырос в сиротском приюте. — Он не смотрел на нее. Просто провел большим пальцем по краю кружки. — Там не слишком-то заботились о точных датах. Говорили, мне было шесть лет, когда я там оказался. Может быть, семь. Выражение ее лица смягчилось, но она не показывала жалости. — Судя по всему, — добавил он, — мне тридцать с небольшим. — Ну, это не так уж и много. Он тихо фыркнул. — Я тоже не юна. В этом году исполнится тридцать. — Она приподняла бровь. — Назовете меня старухой? Он ошарашено уставился на неё. — Нет, мэм. Нет, я… конечно, нет. Она склонила голову набок, поддразнивая. — Мм. Теперь я обиделась. — Я не имел в виду… — Вот что я вам скажу, — перебила она, ухмыляясь. — Вымоете посуду, и вы прощены. Он некоторое время пристально смотрел на нее, затем откинулся на спинку стула, скривив губы. — Мэм, — пробормотал он, — а вы не так просты. Она встала и подошла к столу с тарелкой в руке. Затем обернулась. — Знаете что, шериф? — мягко сказала она. — Давайте уже перейдем на ты. Он нахмурил лоб. — Вы скоро уезжаете, — сказала она. — Но все же. Странное чувство — слышать «мэм» то, «мэм» это. После всего, что между нами было. Она повернулась к кухонному столу, но успела заметить в его глазах нерешительность. Он тихо откашлялся. — Хорошо. Вода в тазу булькнула, когда она опустила туда тарелку. — Хорошо, а дальше? — спросила она, оглянувшись через плечо и приподняв бровь. Какое-то время он сидел неподвижно, затем наклонил голову и попытался улыбнуться. Его голос был низким, немного грубоватым. — … хорошо, давайте, то есть давай. ---- Он не задавал вопросов. О, нет. Но он был наблюдателен. Подмечал разные мелочи. То, как она чертыхалась себе под нос, когда ящик заедал, и отчаянно дергала его изо всех сил. Как она качала головой, когда замок снова не щелкнул, и тихо цокнула языком, прежде чем уйти с корзинкой на бедре. Он слышал вздох, когда нужно было подергать ручку насоса, видел выражение ее лица, когда она наклонялась над воротами, проверяя, не отошли ли доски. А потом молча делал. Она заходила на кухню и обнаруживала, что ящик выдвигается плавно, как будто сроду не заедал. Замок закрывается с четким щелчком. Доски крепко держатся, подмигивая шляпками новых гвоздей. Он ничего не спрашивал. Не ждал благодарности. Разве что кивнул разок, когда она заметила. Несколько раз она замечала, как он потирает ребра после того, как что-то чинил. И она хмурилась. Он отвечал ей пустым взглядом и невозмутимо-упрямым лицом. Как будто он не сделал ничего стоящего порицания. В тот день встретила его на пороге с мокрыми после стирки рукавами и волосами, зачесанными за уши свободными темными волнами. Увидев ее, он остановился. — Знаешь, шериф, — сказала она, уперев руки в бока, — я ценю твоё усердие. Мелькаешь тут и там, как фей-ремонтник, приводишь в порядок все скрипучие петли и погнутые вещи в этом доме… Он стоял неподвижно, изредка моргая. — …но на самом деле нет необходимости так напрягаться. Он почесал затылок, проведя большим пальцем по краю воротника. — Не люблю сидеть без дела. Не люблю чувствовать себя бесполезным. Его тон был ровным, но движение пальцев выдавало беспокойство. Он спорил не с ней, а с чем-то внутри себя. — Мм, — сказала она, не став спорить. — Завтра ты возвращаешься в город и будешь изображать здорового. Может, сегодня полегче? Он посмотрел в сторону и ничего не ответил. Она подошла к кухонному столу. — Вот что я тебе скажу. Если ты так отчаянно хочешь быть полезным, у меня есть три банки тушеного мяса и джема, которые нужно закупорить. Ты можешь присесть, дать ребрам отдохнуть и помочь мне с ними. Он снова моргнул. — Я никогда раньше этого не делал. — Идеально. Я люблю хорошие эксперименты. — Ее улыбка была мягкой, а не дразнящей. Теплой. — Все готово. Просто берешь ложку, наполняешь банку, закрываешь крышкой и не проливаешь. Как думаешь, тебе это по силам? Он заколебался, всего на мгновение. Затем кивнул. — Да, мэ… — Он осекся. Прочистил горло. — Хорошо. ---- Он и раньше видел консервы, выставленные в ряд за витринами магазинов или гремящие в кузовах фургонов у разъездных торговцев — помятых мужичков без возраста и половины зубов, зато с роскошной грязью под ногтями. Но он никогда не задумывался о том, откуда эти банки берутся. Кто их наполнял. Кто стоял над плитой и готовил их. Кто решал, достаточно ли сладко получилось. Теперь, с ложкой в руке, он смотрел на банку с грушами так, словно она могла разбиться от неудачного взгляда. Сироп был легкий, насыщенно-золотистого оттенка, и он едва дышал, осторожно укладывая полупрозрачные ломтики в банку. Сидя напротив, она действовала совершенно автоматически. Привычно. Один половник или чуть больше, один взгляд, крышка, салфетка и отставить в сторону. Ее руки ни на секунду не останавливались. Он наблюдал за происходящим дольше, чем намеревался, затем прочистил горло. — И часто ты этим занимаешься? Она даже не подняла глаз. Просто кивнула. — Каждый год. У меня за домом что-то вроде фруктового сада на том клочке земли, который я оставила себе. Яблоки, сливы. Немного поздних груш. То, что я не съедаю, я храню. Еще одна банка закупорена, еще одна готова. — Немного оставляю себе, но в основном продаю в городе. Мистеру Беллу из магазина и миссис Маршалл, которая печет с ними пироги. Но только фрукты. Тушенку оставляю себе полностью, глупо продавать то, что потом придется покупать. Он едва заметно кивнул, глядя на свою банку. Он двигался медленнее. Менее уверенно. Но витавший в воздухе аромат сиропа и сахара успокаивал его. Его руки, привыкшие к кобуре и поводьям, легко приспособились к новой работе. Ложка за ложкой. Это была тихая работа. Монотонная. На удивление успокаивающая. Он к такому не привык. Спокойствие, за которое не приходится расплачиваться. Он поставил на стол еще одну банку и провел большим пальцем по ободку, убирая случайную каплю. Теплый сироп прилип к его коже. — Это…— Он слегка прищурился, задумавшись — Это приятно делать. Наконец она подняла глаза и улыбнулась. — Да, это так. Он закатал рукава повыше, чтобы на них не попал сироп, обнажив мускулистые предплечья. Ее взгляд невольно упал на россыпь маленьких круглых шрамов, покрывавших внутреннюю сторону его левой руки. Странно аккуратные, словно цепочка проколов, прошитых волнистыми линиями. Она видела их и раньше, едва заметные и бледные, когда несколько дней назад обмывала его бесчувственное тело, но сейчас было как-то иначе. Кожа натянулась и ожила на мышцах и сухожилиях. Она не отвела взгляда, когда он поднял глаза и поймал ее взгляд. — Необычный след, — она была действительно удивлена. — Ничего, если я спрошу, что произошло? Он ненадолго задумался. Затем он вдохнул через нос. — Шпоры, — просто сказал он. Она моргнула. Она нахмурила брови. — Не похоже, что на тебя кто-то наступил. Он сглотнул и снова уставился в банку, словно проверяя, правильно ли улеглись все груши. — В некоторых приемных семьях любили как следует преподать урок. Так, чтоб на всю жизнь запомнилось. Одному из этих мистеров папаш не понравилось, что я оставил лошадь нечищеной до захода солнца. Вот он и взял шпору и охаживал меня пока не решил, что я всё понял. Ее руки замерли, держа половник над банкой. Сначала она ничего не сказала. Только резко выдохнула. — Сколько тебе было лет? Он пожал одним плечом. — Девять? Может быть, десять. — Еще одна ложка. Еще одна груша. — Больше я не забывал. Она не смотрела на него с жалостью. Просто подошла, чтобы аккуратно закупорить банку, которую он наполнил, задев при этом его пальцы. Его рука замерла на краю банки, пальцы слегка сжались, как будто он все еще чувствовал, как грубые руки тащат его за шиворот по пыльному сену. Молчание между ними сгустилось. — Ты говоришь… во множественном числе. О семьях, — заметила она, ее голос был осторожным, а не настороженным. Нежный, но не жалостливый. Он не взглянул на нее, просто протянул наполненную банку. Их пальцы снова соприкоснулись. — В приюте было слишком много голодных ртов, — сказал он наконец. — Никого не волновало, что за люди приходили искать мальчиков, чтобы собирать сено, чинить капканы, чистить конюшни. Нам говорили, что это отличная возможность. Она пристально смотрела на него, он это чувствовал. Он еще больше закатал рукава и оперся локтями о стол. — Сезон сбора урожая, клеймение, забой скота — когда работа заканчивалась, большинство из нас выбрасывали обратно, как ненужные объедки. Некоторые оставались дольше, если работали усерднее. Или если они не жаловались. Ее губы слегка приоткрылись, но она промолчала. Он продолжил, не отрывая взгляда от банки. — Очень быстро понимаешь, что не все, кто приходит в приют, ищут сына или дочь. Его тон был спокойным, взвешенным, но под ним она чувствовала это. Ярость. Старая, холодная и похороненная слишком глубоко, чтобы оттаять. Она сглотнула. — У тебя… у тебя когда-нибудь был дом? — спросила она, понизив голос еще больше. — В конечном счете? Он долго молчал, поднимая плечи с медленным вдохом. — Когда я стал достаточно взрослым, чтобы постоять за себя, то сбежал при первой же возможности. Тут начался дождь, мягко постукивающий по окнам, словно неуверенные пальцы. — Мне жаль, — сказала она почти шепотом. — Ни один ребенок не заслуживает пережить такое. Его губы дрогнули, но он не улыбнулся и не нахмурился. Просто трещина в стене. Внезапная мысль пришла ей в голову. — Стирка. Черт возьми, — пробормотала она, отходя от стола. — Бельё висит на улице. Не колеблясь, он встал. Она повернулась к двери и услышала за спиной звук его шагов. Снаружи моросящий дождь усилился, посеребрив мир. Она быстро схватилась за веревки, в то время как он двигался рядом с ней, снимая влажные рубашки простыни. Когда они, спотыкаясь, вернулись в мокрой одежде и с влажными волосами, на кухне пахло теплыми грушами и мокрой от дождя тканью. Она поставила корзинку у плиты и повернулась к нему. Он прижимал к себе последнюю стопку простыней, как что-то хрупкое, и на его предплечьях блестели капельки воды. — Что ж, — сказала она, стараясь не улыбаться, — это была отличная командная работа, шериф. Он стоял там на секунду дольше, чем нужно, словно не знал, что теперь с собой делать. Затем он медленно протянул ей простыни. — Я не уронил ни одной прищепки, — пробормотал он. Она рассмеялась, и этот звук заставил его поднять на нее глаза. Затем в уголках его глаз появились маленькие морщинки. — У тебя талант, — поддразнила она, проходя мимо него, чтобы развесить влажное постельное белье на спинках стульев и другой мебели. — Кто бы мог подумать, что за хмурым лицом служителя закона скрывается способная домохозяйка, которая только и ждет, чтобы выйти на свободу. — Да будет тебе известно, я все еще хмурюсь, — сказал он с непроницаемым лицом. Она обернулась, чтобы взглянуть на него через плечо, уперев руки в бока и скривив губы. — Правда? Он медленно кивнул. — Очень хмурый. — Хм, — промурлыкала она, стряхивая воду с пальцев, — думаешь, вся эта хмурь немного рассеется, если я позволю тебе съесть парочку груш, из этой самой банки? Он взглянул на нее из-под опущенных ресниц, затем на его лице появилась кривая улыбка. Ироничная, немного застенчивая. — Не могу обещать, — пробормотал он, — но ты можешь попробовать. ---- Они действительно попробовали. После ужина, когда посуда была расставлена, огонь в печи почти угас, когда кухня погрузилась в ночную тишину — поскрипывали деревянные доски, остывала плита, — она откинулась на спинку стула и потянулась. — Я тут подумала, — сказала она, — если я завтра подброшу тебя в город, нам следует встретиться в то время, когда я обычно еду по делам. Так легче поверить, что я встретила тебя по дороге. Он замер. Ложечка тихонько звякнула о керамический ободок его чайной кружки. Верно. Город. Он открыл рот, но ничего не сказал. Эта мысль застряла где-то у него на языке. — Я имею в виду, — продолжила она, небрежно заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, — что обычно я привожу варенье ближе к полудню. Если это поможет твоему великому возвращению. Он кивнул, крепче обхватив кружку пальцами, затем слишком осторожно поставил ее на стол. — Ты уверена, что хочешь отвезти меня? — он казался расслабленным. — Я же говорил, что уже в состоянии ехать верхом. Приеду позже с жеребцом. Она закатила глаза. — Ты бы все равно появился в городе верхом на моей кобыле. Он моргнул. Черт. Как он мог это упустить? — Верно, — потупился он, потирая затылок. — Не нервничай, шериф! — подбодрила она его, постукивая ботинком под столом. — Ну что тут такого? Я ехала в город и встретила тебя пешим. Просто. Прилично. Она наклонилась вперед с почти заговорщицким видом. — И не волнуйся. Я не стану портить твою репутацию самого желанного холостяка в городе. Он посмотрел на нее так, словно она плеснула ему за шиворот холодной воды. Нахмурился, поерзал на стуле. — Это не… — Он снова провел рукой по волосам. — Я беспокоюсь о твоей репутации. Она наклонила голову и посерьёзнела. — Из-за того что я подвезла шерифа? А что в этом плохого? Он шумно выдохнул. — Рано или поздно ты всё равно узнаешь. Он не смотрел на нее, когда говорил это. Но в этом не было необходимости. Она замерла, затем оперлась одной рукой о стол. Наконец он поднял глаза, всего на мгновение. — Знаешь, почему они наняли меня? — Вряд ли из-за твоего умения наполнять банки джемом, — предположила она, стараясь, чтобы в ее голосе звучало веселье, но оно угасло, когда он не улыбнулся. — Я был охотником за головами, — сказал он. — Потом vigilante . Ездил с парнями, которые тоже считали, что закон либо слишком медлителен, либо слишком продажен. — Он остановился. — Они были правы. Ее глаза не сузились. Ее губы не дрогнули. Он продолжил. — Меня поймали. Я не гордился тем, что они узнали. Мне предложили выбор: либо пеньковая веревка, либо серебряная звезда. И вот я здесь. Он снова провел большим пальцем по краю кружки. — Не похоже, чтобы кто-то еще горел желанием взяться за эту работу. Она на мгновение задумалась. — И что же? Он моргнул, не ожидая такого. — И что же? — эхом повторил он. — Мне следует тебя бояться? — просто спросила она. Он неверяще уставился на нее. Она говорила безо всякого страха, словно спрашивала о погоде. — Я бы не стал тебя винить, если бы это было так. — Ты сожалеешь о том, что делал? — спросила она. Он колебался. — Кое о чем. Не обо всем. Она скрестила руки на груди. — Ты не грабил банки, не угонял скот. Не обижал вдов и сирот. Ты и сейчас ловишь преступников, только уже законно, со значком. Он открыл рот, но ничего не сказал. Его пальцы коротко пробарабанили по столу. — Я ценю, что ты мне все рассказал, — мягко добавила она. — Но если ты думал меня испугать, то я тебя разочарую. Уголок его рта приподнялся, совсем чуть-чуть. — Не могу сказать, что я разочарован. — Ты не чудовище, шериф. Просто человек, который слишком много повидал и делал то, что считал правильным. В мире полно людей и похуже. Какое-то время он молча смотрел на нее безо всякого выражения на лице. Затем заговорил уже более резко. — Некоторые горожане не в восторге от моего присутствия. Она не отвела взгляда. — От того, что у нас есть шериф, который знает, что делает? — спросила она насмешливо — Плевать на них. Он моргнул. Всего раз. Но стало понятно, что не так он спокоен, как хочет показать. — Я не буду стесняться того, что меня называют твоим другом, — сказала она. — Если ты сам не против. Голубые глаза удивленно поднялись, ища ее пристального взгляда. — Ты будешь называть меня так? Она слегка наклонила голову в знак согласия. — Ты это заслужил. Последовавшее молчание не было неловким. Он громко выдохнул, на мгновение опустив взгляд на свои руки, затем снова на нее. — Да, — он сглотнул комок в горле. — Я совсем не против. И… зови меня Баки, когда мы будем вдвоем. — Разве тебя зовут не Джеймс? — Одна бровь дразняще изогнулась чуть резче, чем раньше. — Джеймс Бьюкенен, мэ… — Он оборвал себя на полуслове, раздраженно фыркнув и слегка покачав головой. — Итак, Джеймс «Баки» Барнс, да? — эхом отозвалась она, скрестив руки на груди и делая вид, что взвешивает предложение, как баранину на рынке. — Ну, это звучит довольно опасно. От этого уголок его рта приподнялся, медленно и криво, с проблеском теплоты. — Только для некоторых. — Ладно, Баки, — сказала она, поднимаясь со стула, тихо выдохнула и потянулась. Ткань ее платья плотно облегала тело, хлопок облепил изгибы грудей, и он смотрел. Не отводя взгляда. Смотрел дольше, чем следовало. Она ничего не заметила. — Уже поздно, — пробормотала она, расслабляя плечи. — И я умираю от желания вынуть шпильки из волос и снять эти ботинки. Он кивнул, но ничего не сказал, по крайней мере, не сразу. Его глаза проследили за покачиванием ее бедер, когда она повернулась, за изгибом талии. Он представил, как она стоит перед зеркалом, подняв руки к затылку и одну за другой вытаскивает шпильки, распуская волосы по плечам. Представил, как отводит их в сторону, прижимается губами к местечку у нее за ухом, где забился бы ее пульс, если бы она позволила ему приблизиться. От нее пахло бы дождем, древесным дымом и теми мягкими вещами, которые ему никогда не доставались. Он стиснул зубы. — Спокойной ночи, — выдавил он. Она быстро оглянулась и исчезла в коридоре. Он застыл на месте, положив руки на колени, и не мог не представлять как она медленно раздевается. Он с трудом сглотнул, желая быть тем самым, желая, чтобы у него было право прижаться к ней, ослабить все застежки, заставить ее выдохнуть его имя. Вместо этого он сидел, наклонившись вперед в полутемной комнате, упершись локтями в колени, запустив обе руки в волосы и пытаясь справиться с желанием. ---- Утром они начали собираться в город. Носили варенье в повозку, хрустя сапогами по промерзшей земле и выдыхая белые облачка пара на покрасневшие от холода пальцы. Естественно, она суетилась. — Тебе и правда не следует поднимать… — Я в порядке. — Баки хмыкнул, укладывая последнюю коробку, и было видно как мышцы двигаются под рубашкой. Коробка глухо стукнула о дерево, и он медленно распрямил спину, с шипением выдыхая воздух сквозь сжатые зубы. —Я не стеклянный, — пробормотал он, проводя руками по бедрам. Она посмотрела на него, скрестив руки под шалью. — То, что ты упрямишься не значит, что ты выздоровел. Тем не менее, она больше не останавливала его, просто фыркнула и ушла в дом. Когда она вернулась, в руках у нее было сложенное шерстяное одеяло, из под которого виднелась мягкая кожаная подкладка. — Укроем ноги. Когда сидишь неподвижно, то мёрзнешь сильнее. Он кивнул, взял у нее одеяло, легко коснувшись ее пальцев, и положил в повозку. Затем он повернулся и пошел обратно в дом. И вышел оттуда буквально другим человеком. Шериф. Жилет плотно облегал свежую белую рубашку, а длинное черное пальто скрывало ноги. Он пристегнул ремень с пистолетом, кобура привычно болталась у него на бедре, а поля шляпы отбрасывали тень на глаза. Он казался выше ростом. Опасный. Далекий. Она смотрела на него слишком долго, прежде чем поняла, что делает. — Что ж, — выдавила она, заправляя прядь волос за ухо, — надеюсь, мне поверят когда я скажу, что встретила тебя по дороге в город. Он молча поправил воротник пальто, затем посмотрел на нее из-под полей шляпы. — Готов? — спросила она. — Да, — хрипло ответил он. Она забралась на передок, и он сел рядом с ней. Она накрыла одеялом их ноги, и на мгновение показалось, что можно вечно так сидеть, слушая шум ветра в голых деревьях. Их бедра соприкоснулись. Она с намеком кашлянула. Он не пошевелился. Они уже не впервые сидели плечом к плечу, но почему-то этот раз ощущался иначе. Кобыла тронулась вперед, стуча копытами о покрытую инеем дорогу. Повозка качнулась на ухабе и она, вскрикнув, повалилась набок, прямо на него. Он поймал ее, не задумываясь. Одной рукой крепко обнял ее за талию, а другой уперся в сиденье. Она оперлась ладонью о его грудь, горло перехватило, она была так близко, что чувствовала жар его тела даже сквозь кожу пальто. — Извини, — она смущенно опустила глаза. — Все в порядке, — пробормотал он, проведя большим пальцем по изгибу ее бедра, прежде чем отпустить. Она отодвинулась ровно настолько, чтобы снова сесть прямо, но их ноги все еще были прижаты друг к другу под пледом, бедро к бедру, колено к колену. Стоило бы немного отодвинуться, но... Сиденье было нешироким. Утро холодным. Все дело в практичности. Но его тяжесть рядом с ней, жар его тела, запах сосны и седельного мыла, окутывающий его, как вторая кожа... пожалуй, практичность была ни при чём. Каждая кочка на дороге подталкивала их чуть ближе друг к другу. С каждым поворотом она все острее осознавала, насколько мало между ними пространства. Он тоже не отодвигался. Не восстанавливал дистанцию. Просто сидел молча и неподвижно, держа руки в перчатках на коленях. Пока они катили к окраине города, обындевевшие здания медленно приближались, заборы и крыши блестели золотом в слабом зимнем свете. Она слегка пошевелилась, скорее от волнения, чем от холода, и посмотрела на него. — Ну что ж… вот мы и приехали. Он кивнул, поправляя ремень ружья на груди. — Кажется, я уже говорил тебе, — сказал он, по-прежнему глядя перед собой, — что я твой должник. Я таких вещей не забываю. — Не стоит благодарности, — ответила она. — Любой сосед поступил бы так же. — Нет, — сказал он, на этот раз поворачиваясь, чтобы посмотреть на нее. Теперь шляпа не скрывала его глаз. — Не любой. Не так, как это сделала ты. Ее пальцы сжали поводья. — Если ты когда-нибудь попадешь в беду, — продолжил он, и его тон был холодным, но не из-за погоды, — если кто-нибудь станет досаждать тебе, найди меня. Даже если тебе покажется, что это ерунда. Она рассмеялась. — Я не стану дёргать шерифа каждый раз, когда кто-то забывает о хороших манерах… — Я говорю это не как шериф. — Его взгляд не дрогнул. — Я говорю это как мужчина. Слова застряли у нее в горле. — Хорошо, — сумела пробормотать она. Они выехали на главную улицу, оживленную ежедневным ритмом: звук шагов по дереву, скрип дверей, далекий стук молотка. На них смотрели. Некоторые вежливо кивали. Другие попросту пялились. Она придержала кобылу перед офисом шерифа. Колеса со скрипом остановились. Он тянул время, медленно отряхивая плед, прежде чем подняться. Она чувствовала, как расстояние между ними увеличивается, словно он уже далеко. Его ботинки ступили на утоптанную землю, и он потянулся к сиденью, чтобы взять приготовленный ею пакет с парой банок варенья и яблочным пирогом. Он старался не смотреть на нее. Поправил ремень винтовки и прикоснулся к полям шляпы. — До свидания, мэм, — сказал он официально. Она сглотнула. Сморгнула влагу — от ветра, разумеется. — До свидания, шериф Барнс. Он остановился. Всего на мгновение. Как будто он хотел сказать что-то еще, но не знал как. И не мог отвести глаз от темного силуэта её фигуры на фоне солнечного света Затем повернулся и ступил на дощатый настил. Его пальто развевалось на ветру, длинное и черное, как задернутый занавес. Она смотрела ему вслед, держа поводья в руках, все еще ощущая тепло там, где его бедро прижималось к ее бедру.