Глава 18.

Ночь в Блэк-мэноре стояла густая, тяжёлая, будто дом затаил дыхание вместе с его обитателями. Морана стояла посреди детской, не прикасаясь ни к чему, словно боялась нарушить хрупкое равновесие этого мира. Комната была наполнена мягким полумраком: ночники под чарами Вальбурги светились тёплым янтарным светом, стены были украшены защитными рунами, вплетёнными в узоры — незаметные для глаза, но ощутимые кожей, как лёгкое покалывание. Вэла и Авиор спали. Два маленьких дыхания, два разных ритма жизни. Вэла — беспокойная даже во сне, её крошечные пальцы сжимались, будто она держала что-то невидимое. Магия вокруг неё дрожала, отзывалась на присутствие матери. Авиор — спокойный, ровный, словно сам дом убаюкивал его. В нём уже чувствовалась сила Блэков: глубокая, тяжёлая, устойчивая, как камень фундамента. Морана медленно опустилась на колени рядом с кроватками. На ней были чёрные джинсы, плотно сидящие, словно вторая кожа, короткий топ, открывающий живот, где ещё недавно чувствовались толчки жизни, кожаная куртка, потёртая, пропитанная дорогами и кровью, а на ногах — ботинки на каблуке, не для красоты, а для устойчивости в бою. Она выглядела не как мать. Она выглядела как ведьма, идущая на войну. — Простите меня… — прошептала она едва слышно. Её пальцы зависли над волосами Вэлы, но она так и не коснулась — только магия, тёплая, ласковая, скользнула по ребёнку, запечатывая защиту глубже, сильнее. — Вы не должны видеть то, что я сделаю, — сказала она тихо. — И не должны помнить. Воздух дрогнул. Дом принял её слова. За спиной скрипнула дверь. Сириус вошёл бесшумно, но она почувствовала его сразу — по знакомой вибрации магии, по теплу, которое всегда шло от него, даже в самые тёмные дни. Он остановился у порога. Несколько секунд просто смотрел. На её прямую спину. На напряжённые плечи. На то, как тьма словно липла к ней, принимая её как свою. — Ты прощаешься, — сказал он негромко. Это не был вопрос. Морана выпрямилась и обернулась. — Я не умею уходить молча, — ответила она. — Даже если возвращение под вопросом. Он подошёл ближе, но не обнял. Он знал — сейчас это было бы якорем, а не опорой. — Я найду, где держат Эйрика, — сказала она сразу. — Но мне нужно, чтобы ты тоже искал. Через Орден. Через старые долги. Через всё. Сириус сжал челюсть. — А ты куда? Она подняла на него взгляд. В нём не было страха — только решимость, холодная и ясная. — Во Францию. Он замер. — Ты… — он выдохнул резко. — Ты идёшь к нему? Пауза растянулась, как натянутая струна. — К Гриндевальду? — произнёс он, словно само имя было проклятием. Морана не отвела взгляда. — Да. Тишина ударила сильнее любого заклинания. — Ты с ума сошла?! — сказал Сириус хрипло. — Он не союзник. Он — клетка, ловушка… — Он — единственный, — перебила она. — Единственный, кто понимает, что за сила течёт в крови моего брата. Она сделала шаг ближе. — Эйрик носит силу нашего деда. Силу, которую Волдеморт хочет не уничтожить… а присвоить. Сириус побледнел. — Ты думаешь, Гриндевальд поможет? — Я думаю, — тихо ответила она, — что ему невыгодно, чтобы Том Реддл стал сильнее, чем он когда-либо был. — И я думаю, что он знает способы… которые я не знаю. Она опустила взгляд на детские кроватки. — Это не про выбор. Это про выживание. Сириус шагнул к ней вплотную. — А если он потребует плату? Она усмехнулась — коротко, горько. — Он всегда требует. Он хотел сказать что-то ещё.  Остановить. Запретить. Умолять. Но посмотрел на неё — и понял: она уже ушла. — Я защищу их, — сказал он наконец. — Клянусь. Дом. Регулус. Мама. Никто к ним не подойдёт. Морана кивнула. — Я знаю, — сказала она мягко. —Именно поэтому я могу уйти. Она в последний раз посмотрела на детей. Пламя в её глазах стало темнее. — Если я не вернусь… — начала она, но замолчала. Сириус покачал головой. — Ты вернёшься. Она посмотрела на него долго, внимательно — словно запоминала. — Я постараюсь. И тьма в коридоре расступилась перед ней, принимая ведьму, которая шла торговаться с историей ради крови и семьи.

***

Франция встретила Морану не солнцем, а туманом. Трансгрессия выбросила её на границе древнего поместья, спрятанного в холмах, где виноградники давно одичали, а земля помнила шаги магов куда старше нынешней войны. Воздух здесь был плотнее, чем в Лондоне, — напитан силой, старой, властной, не терпящей суеты. Магия Гриндевальдов не кричала — она наблюдала. Поместье возвышалось над долиной, словно тёмный алтарь. Серый камень, покрытый трещинами времени, высокие стрельчатые окна, витражи с алхимическими символами, в которых закат застревал, как кровь в стекле.  Башни — не декоративные, а сторожевые. Это был не дом. Это была крепость разума и воли. Морана шагнула вперёд — и защита узнала её. Чары не напали. Они отступили. Двери распахнулись без прикосновения. — Ты всё-таки пришла. Голос был низкий, сухой, но в нём звучало что-то почти тёплое. В холле, под сводами, украшенными гобеленами с изображениями древних ритуалов, стояла женщина лет семидесяти. Прямая спина, серебряные волосы убраны в строгий узел, чёрное платье без украшений, но ткань — дорогая, зачарованная.  Глаза — светло-серые, цепкие, слишком живые для своего возраста. — Элоиза фон Гриндевальд, — представилась она, словно Морана могла не знать. — Твоя бабушка. Она внимательно разглядывала внучку — не с нежностью, а как изучают редкий артефакт. — Ты выросла, — сказала Элоиза. — И стала… интересной. Морана медленно сняла куртку, не сводя с неё взгляда. — Вы тоже постарели, — ровно ответила она. Элоиза усмехнулась уголком губ. — Пойдём. Чай остывает. Раз уж судьба привела тебя сюда, грех не поговорить. Они прошли в малую гостиную — светлую по меркам этого дома. Окна выходили в сад, где деревья росли не так, как должны: ветви изгибались в рунных узорах, листья шептали на языке, который Морана понимала, но предпочитала не слушать. Элоиза разлила чай — густой, тёмный, с запахом трав и металла. — Расскажи, — сказала она мягко. — Кем ты стала. Ведьмой? Матерью? Женой? Морана медленно поставила чашку обратно на блюдце, не притронувшись. — Вы не интересовались мной двадцать лет, — произнесла она холодно. Ни мной. Ни моим братом. А теперь изображаете заботливую бабушку? Воздух в комнате сгустился. Элоиза не обиделась. Она лишь кивнула, будто услышала ожидаемый ответ. — Забота — роскошь, — сказала она. — А мы всегда выбирали выживание. — Тогда не притворяйтесь, —  отрезала Морана. В этот момент дом вздрогнул. Не физически — магически. Шаги. Уверенные. Знакомые. Он вошёл без спешки. Высокий, худощавый, в тёмном костюме старого кроя, с серебряной тростью, которая была скорее символом, чем опорой. Волосы — светлые, почти белые, зачёсаны назад. Глаза — холодно-голубые, слишком ясные. Он посмотрел на Морану — и сразу понял. — Значит, ты всё-таки моя внучка, — сказал он спокойно. — И пришла не за чаем. Элоиза поднялась. — Я оставлю вас, — произнесла она. — Разговор семейный. Она ушла, не оглянувшись. Геральд жестом указал в сторону коридора. — Пойдём. Его кабинет был сердцем поместья. Круглый зал с высоким куполом, расписанным созвездиями, которые не существовали в реальном небе.  Пол — чёрный мрамор с вкраплениями золота, складывающимися в древние печати.  Книжные шкафы от пола до потолка, тома в кожаных переплётах, некоторые — прикованные цепями. В центре — массивный стол из тёмного дерева, испещрённый следами ритуалов. Здесь пахло чернилами, кровью и временем. Геральд сел, не предлагая ей стул. — Говори, — сказал он. — Пока я слушаю. Морана не стала тянуть. — Моего брата схватили пожиратели смерти. Волдеморт знает, кто он. И знает, чья кровь в нём течёт. Геральд слегка приподнял бровь. — Ты преувеличиваешь значение крови. — Нет, — твёрдо ответила она. — Он хочет использовать её. Если Эйрик умрёт… ему понадобится ваша кровь. Для воскрешения. Или для закрепления силы. Тишина упала тяжёлая, как крышка гроба. — Я не дам ни капли, — сказал Геральд холодно. — Ни тебе. Ни ему. Я не вмешиваюсь в войны без выгоды. Морана шагнула ближе. — В Эйрике течёт ваша кровь, — произнесла она медленно. — Ваши амбиции. Ваше проклятие. Ваша жажда силы. Её глаза потемнели. — Волдеморт хочет всё это забрать. Сделать это своим. Геральд смотрел долго. Очень долго. — Даже если так, — сказал он наконец, — это не моя война. — Пока, — ответила она. — Но станет вашей. Он встал. — Я не помогу тебе напрямую, — произнёс он твёрдо. — Но… — пауза. — Если твой брат будет на грани жизни и смерти, ты можешь перенести его сюда. Морана напряглась. — И тогда? — Тогда, — спокойно сказал Геральд, — я решу, стоит ли его спасать. Она усмехнулась — без радости. — Вы никогда не меняетесь. — И ты тоже, — ответил он. — Это у нас в крови. Они смотрели друг на друга — две стороны одного проклятия, связанные не любовью, а силой. Морана развернулась к выходу. — Я приведу его, — сказала она. — Живым. Или почти. Двери кабинета закрылись за ней медленно, как печать. А поместье, древнее и голодное, ждало.

***

С середины октября Морана перестала считать дни. Время для неё превратилось в поток — рваный, холодный, пропитанный кровью и пеплом. Она шла по следам Волдеморта, не напрямую — он был слишком умен, чтобы оставлять очевидные дороги, — а по шрамам, которые он оставлял в мире. Каждый крестраж ощущался ею ю физически. Это было похоже на зубную боль в костях, на холод под кожей, на шёпот, который начинался где-то за затылком и звал по имени. Магия смерти, искажённая, разорванная, чуждая самой идее жизни. Первый она уничтожила в старой церкви на границе Уэльса. Кольцо, спрятанное в алтаре, окружённое защитными чарами и кровавыми печатями. Она не использовала палочку. Только нож, соль и древние слова, которым её научила ещё Ирида. Когда металл раскололся, церковь содрогнулась, и с потолка посыпалась вековая пыль, будто само здание выдохнуло. — Один, — прошептала она, вытирая кровь с ладоней. Но облегчения не пришло. Дальше были: заброшенный особняк во Франции, где зеркало кричало, пока она разбивала его на осколки; подземелья в Альпах, где медальон сопротивлялся, вытягивая из неё силы; лес в Восточной Европе, где чаша была закопана под корнями старого дуба, напитанного жертвенной магией. Каждый раз — боль. Каждый раз — ощущение, что она теряет что-то своё. И всё это время она чувствовала Эйрика. Связь была тонкой, как треснувшая нить. Иногда — тепло. Иногда — резкая боль в груди, будто его сердце пропускало удар. Иногда — образы: камень, цепи, тьма, голос, от которого хотелось кричать. К середине ноября Морана уже почти не спала. Под глазами залегли тени, движения стали резче, но магия — наоборот, глубже, темнее. Она становилась похожей не на аврора и не на ведьму, а на охотника. Зима подступала медленно. Первый снег она встретила в Карпатах, стоя по колено в ледяной воде, сжимая в руках остатки ещё одного якоря Волдеморта. Когда всё закончилось, она долго сидела на камне, дрожа, не от холода — от пустоты. — Держись, — прошептала она в темноту. — Я иду.

***

В Блэк-мэноре время текло иначе. Дом жил. Камины горели мягче, коридоры  перестали скрипеть угрожающе, а портреты… наблюдали с интересом, а не с подозрением. Дети росли быстро. Вэла — с тёмными, слишком внимательными глазами — уже начинала чувствовать магию. Иногда свет в детской гас сам по себе, когда она плакала. Иногда игрушки шевелились, реагируя на её настроение. Авиор был другим. Спокойным, сильным, с редкой для младенца сосредоточенностью. Он крепко сжимал пальцы Регулуса, когда тот брал его на руки, будто узнавал в нём защиту. Регулус… изменился. Он проводил с детьми больше времени, чем признавался даже себе.  Читал им — не столько ради слов, сколько ради звука голоса. Ходил с ними по саду, показывал звёзды, хотя они ещё не могли их запомнить. Вэла тянулась к нему особенно. — Она тебя чувствует, — однажды тихо сказала Вальбурга. — Ты стал частью её магии. Регулус лишь кивнул, осторожно укладывая девочку обратно в колыбель. — Я обещал, — ответил он просто.

31 октября

День был серым, тревожным, будто сам воздух знал, что эта дата важна. Сириус стоял у окна в гостиной, когда камин вспыхнул зелёным. — Сириус! Джеймс вышел из пламени растрёпанный, счастливый, с тем самым светом в глазах, который бывает только у человека, у которого жизнь внезапно стала больше. — У нас родился сын, — выпалил он. — Гарри. Сириус застыл, а потом широко улыбнулся и крепко обнял друга. — Ты серьёзно? Чёрт… Джеймс… Тот рассмеялся, но почти сразу стал серьёзным. — Я хочу, чтобы ты стал его крёстным. Сириус не ответил сразу. Он выдохнул, медленно, словно боялся спугнуть момент. — Это честь, — сказал он тихо. — Конечно. Они сели. Огонь в камине потрескивал. — Бродяга… — Джеймс замялся. — Ты не слышал ничего о Моране? Или… об Эйрике? Сириус покачал головой. — Нет. Авроры тоже. Будто они исчезли с карты мира. Тишина была тяжёлой. — Она вернётся, — сказал Джеймс, больше себе, чем ему. — Она всегда возвращается, — ответил Сириус, хотя внутри всё сжималось. К декабрю снег лёг плотно, укрывая дороги, дома, могилы. Морана шла по последнему следу.  Холод пробирал до костей, но она не останавливалась. Её плащ был изодран, волосы спутаны, руки — в старых ожогах и свежих порезах. Где-то далеко, в Блэк-мэноре, Вэла смеялась, впервые осознанно. Авиор крепко спал, сжимая в кулаке ткань пледа. Регулус сидел рядом, читая вслух, будто слова могли удержать мир от распада. А Морана шла сквозь снег и тьму. Между жизнью и смертью. Между сестрой и охотницей. Между любовью и войной. И зима ещё не сказала последнего слова.

***

Ночь над поместьем Волдеморта была неправильной. Небо висело низко, как крышка гроба, луна тонула в рваных облаках, а сам воздух был пропитан магией — тяжёлой, вязкой, будто его можно было резать ножом. Старое тёмное поместье стояло на холме, окружённое мёртвыми деревьями, и казалось живым существом: стены дышали, окна смотрели, земля под ногами пульсировала. Первый взрыв разорвал тишину, словно крик. — Вперёд! — голос Кингсли перекрыл вой ветра. Аврорат и Орден Феникса ворвались на территорию почти одновременно.  Заклинания вспыхивали в ночи — белые, синие, алые. Земля вздымалась, каменные статуи оживали, щиты трещали под напором проклятий. Пожиратели смерти появились из тьмы, как тени, сорвавшиеся с цепи.  Смех, шёпот, хриплые заклинания — всё смешалось в адском хоре. И он вышел. Волдеморт не спешил. Его фигура скользнула из тени, словно сама тьма решила обрести форму. Его голос не был громким — но его слышали все. — Как трогательно… — прошелестел он. — Вы всё ещё верите, что можете победить. Схватка стала яростнее. Заклятия сталкивались, взрывались, отражались. Джеймс сражался плечом к плечу с Ремусом, Сириус был в самой гуще — быстрый, яростный, почти безрассудный. — Сириус! Внутрь! — крикнул Джеймс. — Подвалы! Они прорвались в дом. Внутри поместье было хуже. Коридоры изгибались не так, как должны были. Лестницы вели не туда, куда вели секунду назад. Стены шептали имена. В подвалах пахло кровью, сыростью и отчаянием. — Чувствуешь? — выдохнул Джеймс. Сириус кивнул. Он знал, кого они найдут. Эйрик был прикован к каменной стене. Магические цепи впивались в кожу, грудь едва поднималась. Лицо было разбито, губы пересохшие, глаза закрыты. — Мерлин… — прошептал Джеймс. Сириус подбежал, сорвал цепи заклинанием, подхватил его на руки. — Эйрик, — хрипло сказал он. — Держись. Ты слышишь меня? В этот момент воздух разорвался. Вспышка трансгрессии — чёрная, как ночное пламя. Морана появилась за их спинами беззвучно. Её движение было молниеносным: поворот, взмах рукой — и один из  Пожирателей, подкрадывавшийся к ним, рухнул на каменный пол, с перерезанной магией жизнью. Он даже не успел вскрикнуть. — Уходите. — её голос был низким, холодным, чужим. — Сейчас. Сириус обернулся. — Мори… — выдохнул он. Она выглядела иначе. Худее. Жёстче.  Глаза — тёмные, почти без света. — Ты подвергаешь себя опасности, — сказал Джеймс, с трудом удерживая голос ровным. — Опасность — моё второе имя, — отрезала она. — Забирайте своих. Я забираю своего. Она опустилась рядом с Эйриком, коснулась его лица — нежно, почти неуместно среди этого ужаса. — Я с тобой, брат, — прошептала она. Сириус шагнул ближе. — Ты не обязана идти одна. Морана подняла на него взгляд. — Я обязана. Потому что если я не справлюсь — вы умрёте вместе со мной. Тишина длилась секунду. — Я верну его, — сказала она тихо. — Клянусь. И исчезла.

***

Французское поместье встретило их холодным светом свечей и тяжёлой тишиной. Камень был древним, магия — старой, иной, глубокой. Геральд Гриндевальд стоял в центре зала, будто ждал. — Ты опоздала, — сказал он спокойно. Морана опустила Эйрика на пол. — Помоги ему, — хрипло сказала она. — Я прошу тебя. — Нет. Одно слово. Как приговор. — Он умирает! — Он уже мёртв, — возразил Геральд. — Ты просто ещё не приняла это. Она подошла ближе, голос дрогнул. — В нём твоя кровь. Твоя магия. Твоя тьма. Волдеморт хочет её. Ты позволишь ему забрать всё? Геральд смотрел на неё долго. — Я позволю миру идти своим путём. Тогда в её глазах что-то сломалось. — Тогда я возьму сама. Она схватила его за руку, резанула кожу заклинанием и прижала окровавленную ладонь к груди Эйрика. — Per ossa, per umbram, per cor fractum — revertere. Дом содрогнулся. Свет — ослепительный, древний, чуждый — рванулся по залам. Геральд отшатнулся. — Что ты наделала?.. Но дыхание Эйрика остановилось. Он умер.

***

Она вернулась сломленной. Сириус и Регулус ждали у камина.  Полгода разлуки легли между ними тяжёлым грузом. Морана посмотрела на них — и заплакала. — Он мёртв, — прошептала она. — Эйрик… умер. Регулус сразу поднялся. — Я сообщу Марлин. Патронус унёсся в ночь. Морана стояла у колыбелей, дрожа.  Дети спали.  Они выросли.  Она пропустила всё. Сириус подошёл сзади, обнял её молча. — Я всё пропустила… — прошептала она. — Первые шаги. Первые слова. — Нет, — мягко сказал он. — Ты здесь, а это главное. Она всхлипнула. — Первое слово Вэлы было «Реджи», — улыбнулся он. — А Авиор… сказал «Вела, хватит». Она тихо рассмеялась сквозь слёзы. Сириус прижал её крепче. Но её взгляд — тёмный, острый — был устремлён в луну. Она знала: утром разговор с Вальбургой будет тяжёлым. И война ещё не закончена.