Глава 14. Очищение

Драко нёс её, и его шаги были быстрыми, целенаправленными, без малейших колебаний. Он не думал, куда идти — он знал. В его голове была готовая карта таких мест — тихих, заброшенных, принадлежащих только ему и его мыслям. Теперь они будут принадлежать им. Он свернул с основного прохода в узкую служебную лестницу, ведущую вверх. Не в жилые башни, нет. Он поднимался в одну из множества второстепенных башенок, которые не использовались уже десятилетиями. Его отец как-то вскользь упомянул о них — «убежища на случай неприятностей», оборудованные старыми родами. Возможно, там были и остатки мебели, и даже камины, давно погасшие. Но там точно не будет никого. Лестница была крутой и тёмной, но он шёл уверенно, держа её плотно прижатой к себе, будто она была частью его самого. Дыхание его стало чуть тяжелее, но не от нагрузки — от того, что он чувствовал, как её тело прижимается к нему, как шёлк её платья шуршит о его костюм, как её волосы пахнут ночным воздухом и её страхом, который уже превращался во что-то иное. Он толкнул тяжёлую дубовую дверь на одном из верхних этажей. Она поддалась не без скрипа. Внутри было темно, холодно и пахло пылью, старой древесиной и сухими травами. Лунный свет пробивался сквозь высокое, узкое, готическое окно, затянутое паутиной, и выхватывал из мрака контуры комнаты. Это было не кладовое помещение, а скорее крошечная, забытая всеми гостиная. В углу стоял огромный, покрытый пылью и полотном диван. У стены — массивный, пустой камин из чёрного мрамора. На полу лежал потускневший, но когда-то явно дорогой ковёр. Воздух был мёртвым и неподвижным. Идеально. Он переступил порог и, не выпуская её из объятий, пяткой закрыл дверь. Глухой, окончательный щелчок замка прозвучал в тишине как приговор. Теперь они были одни. Настоящие и одни. Никаких случайных шагов за дверью, никаких свидетелей за окном — только высокие, холодные стены, лунный свет и густая, непроглядная тишина забвения. Только тут он позволил себе опустить её. Он медленно, почти нежно, опустил её на широкий грубый ковер. Отступил на шаг, но лишь для того, чтобы скинуть с себя пиджак и бросить его на пол, не глядя. И разжечь камин простым заклинанием. Его глаза, привыкшие к темноте, теперь пристально изучали её при лунном свете. Она стояла перед ним и её грудь высоко поднималась в такт дыханию, а изумрудный шёлк платья казался в этой обстановке дико анахроничным, как сокровище, брошенное в руины. Её лицо было бледным, глаза огромными, а на губах ещё оставался тот самый, дерзкий алый цвет. Он медленно вернулся к ней и потянул за руку к себе. Его руки легли на её бёдра, на тёплую кожу и он почувствовал, как она вздрагивает. — Никто, — прошептал он хрипло, его голос был единственным звуком в этой каменной гробнице. — Никто, кроме меня. Их рук здесь нет. Только мои. И чтобы доказать это, его пальцы, тёплые и уверенные, медленно поползли по её бёдрам к талии, к застёжке платья, чтобы окончательно стереть с неё следы всего этого вечера и оставить только свои. Здесь, в этой забытой всеми башне, где время остановилось, и где не существовало ничего, кроме них двоих. Его руки, такие знакомые, наконец нашли то, что искали — не холодный шёлк, а голую, живую кожу её спины. Прикосновение было не грубым, не жадным. Оно было точным, утверждающим, как наложение печати. Его большие, тёплые ладони легли плоско на её лопатки, пальцы слегка разошлись, охватывая изгибы. И она… она облегчённо вздохнула. Это не был вздох усталости. Это был глубокий, сдавленный, почти стонущий выдох, в котором растворилось всё напряжение вечера, всей этой невыносимой пантомимы. В этом вздохе была одержимость — тем, как его кожа жжёт её своей прохладой, тем, как его пальцы впиваются в неё. И была зависимость — от этого чувства, от этого освобождения, которое он один мог ей дать. Он почувствовал это. Под его ладонями её тело не просто приняло прикосновение — оно растворилось в нём. Мышцы спины, до этого собранные в тугой, защитный узел, вдруг обмякли, стали податливыми, мягкими. Её плечи опустились, спина слегка прогнулась, словно под тяжестью его рук, под тяжестью этого долгожданного облегчения. Она открылась. Не просто физически, а полностью. Отдала ему контроль над своим телом, над этим моментом. Как всегда. Его руки не спешили. Одна осталась на её спине, тёплым якорем. Другая скользнула вниз, к её боку. Его пальцы нашли короткую, тонкую молнию сбоку платья. Металл был холодным. Он зацепил крошечный язычок и медленно, с тихим, растягивающимся звуком, расстегнул её. Этот звук в мертвой тишине комнаты был громче любого слова. Это был звук разоблачения, звук падения последней преграды. Шёлк на её груди ослаб, но не упал. Тогда его руки снова поднялись по её спине. Медленно, почти благоговейно. Кончики его пальцев скользили вдоль позвоночника, ощущая каждый позвонок, каждую дрожь, которую они вызывали. Он дошёл до ключиц, до тончайших, как паутинка, бретелек. Его большие пальцы аккуратно подцепили их и мягко, без усилия, стянули с её плеч. Ткань, лишённая опоры, не удержалась. Тяжёлый, тёмно-изумрудный шёлк с мягким шелестом соскользнул вниз, обвил её бёдра и бесшумно упал к её ногам, образовав на пыльном ковре тёмное, сверкающее озерцо. И вот она стояла перед ним. Совершенно обнажённая в лунном свете, который выхватывал из полумрака плавные линии её тела, мягкие изгибы груди, тонкую талию, тень между бёдер. Воздух комнаты, холодный и неподвижный, коснулся её кожи, заставив её покрыться мурашками, а соски напрячься от прохлады. Но она не пыталась прикрыться. Она стояла, всё так же слегка прогнувшись, с опущенными веками, позволяя ему смотреть. Позволяя ему видеть то, что скрывалось под всем этим величием и контролем — просто женщину. Его женщину. В эту ночь, в этой башне. Отставив её на мгновение, он скинул с себя жилетку одним резким, точным движением и бросил её поверх пиджака. Чёрная ткань мягко шлёпнулась о пыльный пол. Теперь между ним и ней оставалась лишь тонкая преграда белоснежной рубашки. Драко сделал шаг вперёд, но не для того, чтобы снять её самому. Он взял её дрожащие, всё ещё холодные руки и поднёс их к своей груди, к перламутровым пуговицам рубашки. Доверил ей. Дал задание, контроль, позволил ей быть активной участницей этого ритуала разоблачения. Гермиона как будто включилась и её пальцы нащупали первую пуговицу. Пока её внимание было поглощено этим, он занялся другим. Его руки поднялись к её волосам. Вечерняя причёска, такая безупречная час назад, уже потерпела фиаско: несколько прядей выбились, локоны ослабли. Но основная масса всё ещё была скреплена невидимками и шпильками, удерживающими остатки изящного хаоса. Драко действовал с хирургической точностью и терпением охотника, разбирающего капкан. Его длинные пальцы находили одну за другой холодные металлические шпильки, вытягивали их и бросали прочь, где они звонко падали на камень. Он погружал пальцы глубже, к самым корням, осторожно распутывая узлы, расчёсывая пряди, пока тяжёлые каштановые волны не начали спадать ей на плечи и спину мягкой, живой волной. Когда последняя шпилька была извлечена, и его пальцы погрузились в гущу её распущенных волос, массируя кожу головы у самых корней, Гермиона не выдержала. Из её груди вырвался низкий, благодарный стон. Она запрокинула голову назад, прикрывая глаза, полностью отдаваясь этому ощущению, обнажая длинную, изящную линию горла. Его губы нашли её кожу. Не в порыве, а с нежной, исследующей точностью. Первый поцелуй лег на то место у основания шеи, где под тонкой кожей отчаянно, как пойманная птица, бился её пульс. Его губы были прохладными, но дыхание — обжигающе горячим. Он почувствовал, как вздрагивает её тело, и задержался там, позволив языку слегка коснуться этого бешено стучащего места. Затем он спустился чуть ниже, к хрупкой, выступающей ключице. Второй поцелуй был более влажным, более ощутимым, оставляющим после себя невидимую, горячую метку. Он вдыхал её запах — смесь духов, ночного воздуха, её собственного возбуждения и пыли этой комнаты. И только тогда, когда она уже начала теряться в этих разрозненных ощущениях, он поднял голову. Его лицо возникло перед её опущенными веками. Серые глаза в полутьме казались почти чёрными, полными той же одержимости, что звучала в её вздохе. Он не спрашивал. Не искал разрешения. Он просто поймал её губы своими. Это не был поцелуй завоевания. Это было взятие того, что принадлежало ему по праву. Спокойное, уверенное, глубокое. Его губы двигались медленно, но настойчиво, его язык требовал и получал доступ. В этом поцелуе было всё: и благодарность за доверие, и обещание того, что будет дальше, и тихое, но неоспоримое утверждение: «Ты моя. Здесь. Сейчас. И это единственная правда, которая имеет значение». И она ответила. Не сопротивляясь, не отстраняясь. Её руки, наконец отпустившие последнюю пуговицу его рубашки, обвили его шею, её пальцы вцепились в его волосы. Она отвечала ему с той же тихой, отчаянной интенсивностью, полностью растворившись в этом моменте, в этом поцелуе, в этом мужчине, который, разбив все её барьеры, стал её единственным убежищем. Его губы, горячие и требовательные, оторвались от её рта, оставляя её на мгновение дезориентированной, но тут же подарив ей глоток воздуха — глубокий, свободный, насыщенный её собственным стоном и его запахом. Он опустил голову, и его путь лежал вниз. Его рот нашёл её грудь с такой же безошибочной точностью, с какой его руки нашли её спину. Губы обхватили один напряжённый, чувствительный сосок, а язык закрутился вокруг него, то нежно, то с лёгкой, заставляющей вздрогнуть жёсткостью. Одновременно его руки скользили по её телу, очерчивая карту, уже хорошо ему знакомую, но каждый раз новую. Одна ладонь оставалась на её спине, пальцы впивались в мышцы у позвоночника, то массируя, то просто держа, утверждая владение. Другая опускалась ниже, обхватывая её ягодицу, сжимая плоть с такой силой, что она ахнула, а затем скользнула по внешней стороне её бедра, к колену и обратно, заставляя её кожу гореть под прикосновением. Его собственное дыхание изменилось. Ровный, контролируемый ритм сменился на более глубокий, с хрипотцой на вдохе. Звук, исходящий из его груди, был низким и он вибрировал прямо у её кожи, когда он прижимался к ней. Её руки, окрепшие, уверенные, наконец запустили пальцы под расстёгнутую ткань рубашки, ощущая под ней твёрдые, горячие мышцы, шрамы от её же ногтей, оставшиеся с прошлых встреч. Сильным движением она стащила рубашку с его плеч, и ткань бесшумно соскользнула, присоединившись к её платью на полу. Его торс, бледный и рельефный в лунном свете, был теперь открыт. Она прижалась к нему грудью, кожей к коже. Не теряя времени, её пальцы спустились к его поясу. Ремень с тяжёлой пряжкой поддался ей после короткой борьбы. Затем — молния на брюках. Металлический звук был резким в тишине. Она откинула голову, глядя ему в лицо, и её глаза в полумраке горели вызовом и согласием одновременно. И тогда его сдержанность, его медлительность, испарились. Его руки снова стали хватать. Брать. Он поднял её, сильным рывком усадив на край массивного стола, который оказался рядом. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя на нежной коже белые, а затем быстро краснеющие отпечатки. Его рот снова нашёл её шею, но теперь это были не нежные поцелуи, а жадные, почти укусы, оставляющие на коже горячие, влажные метки, которые завтра станут синяками — тёмными, багровыми трофеями их очередного безумия. Одна его рука проскользнула между её ног, и он не стал искать разрешения, не стал снимать последнюю тонкую преграду её белья. Он просто отодвинул ткань в сторону и коснулся её пальцами — она была влажной, горячей, невероятно готовой, и её тело отозвалось на прикосновение резким, внутренним сжатием. Её крик, резкий и беззвучный, застрял в горле, когда он вошёл в неё одним, точным движением. Не пальцем, а собой. Наполнил её полностью, резко, до самого предела, сбросив с себя последние остатки брюк. На миг он замер, погружённый в неё до конца, его лицо было прижато к её шее, а дыхание обжигало кожу. Всё её существо было переполнено им, каждый нерв пел от напряжения и неприкрытого, животного удовольствия. Она обвила его ногами за спиной, впилась пальцами в его плечи, боясь, что это ощущение сейчас исчезнет. А затем он начал двигаться. И мир перестал существовать. Не было больше ни стола, скрипевшего под их весом, ни пыльной комнаты, ни холодного лунного света. Было только это: яростный, неистовый ритм, который он задавал, и её тело, откликающееся на каждое движение вздрагиванием, стонами, безумным желанием подняться навстречу. Его губы нашли её рот вновь, поцелуй был диким и требовательным, как и всё остальное. Зубы слегка задевали её губы, язык властно требовал ответа, и она давала его, кусая его в ответ, чувствуя на языке солоноватый привкус его кожи и свою собственную ярость. Его руки не знали покоя. Одна сжимала её бедро, пальцы впивались в плоть, оставляя новые, яркие отпечатки. Другая металась по её спине, то скользя ладонью по выпуклостям позвонков, то снова впиваясь в неё, притягивая ещё ближе, ещё глубже, будто пытаясь стереть последние миллиметры между ними. Он говорил ей что-то. Хриплые, отрывистые слова, которые терялись в её шее, в её волосах. Не слова любви, не обещания. Это были приказы. Признания. Проклятия. «Ты…» «Моя…» «Чёрт, Грейнджер…» Каждое слово было ударом, каждое движение — подтверждением. Она не могла ответить словами. Её ответ был в её теле. В том, как она обвивала его ногами, пытаясь принять его ещё глубже. В том, как её ногти царапали его спину, оставляя на бледной коже красные, воспалённые дорожки — её собственные трофеи. В её стонах, которые становились всё громче, всё отчаяннее, теряя всякий стыд, превращаясь в один сплошной, прерывистый крик наслаждения и требования. Она чувствовала, как внутри неё нарастает волна, знакомая и всегда новая. Острая, жгучая, неумолимая. Она цеплялась за него, её пальцы впивались в его волосы, и она зарычала ему прямо в губы, когда первый спазм потряс её, заставив всё её тело выгнуться в немой мольбе. Он не остановился. Наоборот, его движения стали ещё быстрее, ещё жёстче, будто её кульминация была для него сигналом, разрешением на собственную потерю контроля. Его лицо исказилось и с низким, сдавленным хрипом, который вырвался из самой глубины его груди, он достиг своего пика, заполнив её пульсирующим теплом, которое смешалось с её собственным. Они замерли, сплетённые в один дрожащий, потный узел, пока отзвуки бури не стали стихать, оставляя после себя лишь тяжёлое, хриплое дыхание и гул в ушах. Он опустил голову ей на плечо, его тело всё ещё время от времени вздрагивало. Её руки медленно скользнули с его спины, ладони легли на его плечи. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только их постепенно успокаивающимися сердцами. Они не двигались. Не хотели разрушать этот момент, эту странную, хрупкую близость после такого яростного уничтожения друг друга. Она закрыла глаза, чувствуя на своей коже его дыхание, его вес, его запах, который теперь стал частью её самой. И знала, что никакой бал, никакие чужие руки, никакие сомнения не смогут стереть этого. Это было сильнее всего. Это было единственной правдой.