Часть 5 – «Дело Крысолова»

Если бы ему предложили прыгнуть в Пекло или пережить ещё одно заседание уважаемых господ, он без раздумий выбрал бы первое. Оина судили одним днём. В зале суда с массивным, давящим потолком в самом центре был устроен каменный подиум. Полукругом от того ярусами возвышались скамьи, по краям которых, в тени высоких мрачных стен, толпились достопочтенные граждане. В основном это представители печатных изданий, явившиеся утолить своё любопытство, чтобы потом ответственно разнести по всей столице подробности громкого дела. Гул их голосов сурово и часто прерывался стуком судейского молотка, чтобы вновь нарасти через какое-то время и опять заглушить процесс.  Господа из коллегии присяжных, а также советники и адвокаты, все как один в чёрном, восседали на скамьях. Пятеро верховных судей разместились за отдельной кафедрой. Оин в одиночестве стоял на каменном подиуме перед ними, будто на сцене, точно главная фигура драматического представления. Измотанный, грязный, с ноющим от удара лицом и позорно закованный в кандалы. Довлеющее пространство зала, осуждающие взгляды, запах старой бумаги вперемешку с вонью от пыльных мантий – ничто из этого не угнетало его так, как безжалостная формальность происходящего. Но по сути то был не суд, а скорее – театральное представление прямиком из Старовековья. – Колоссальный ущерб. Ко-ло-саль-ный! – вопил с трибуны судебный обвинитель. Его вызвали повторно, чтобы огласить убытки для казны. До него выступал королевский дознаватель, рассказывая уважаемому суду о результатах тщательно проведённого за два дня расследования. «Мы имеем дело с актом преднамеренного вандализма, – говорил он. – Преступник – Теневой, которого вы лицезрите, вероломно проник в самое сердце Пеоны, чтобы подорвать, – он сделал акцент на умело подобранном слове, – спокойствие нашего общества». В завершение своего выступления дознаватель приложил неоспоримые улики, подтверждающие преступление: пустой чёрный пузырёк, найденный в руинах амбара, и мешок углей, почерневших, как он выразился, «от тенистой скверны».  Перед дознавателем суд мучительно долго выслушал обе стороны обвинения и защиты.  Свидетелем от первой стал охранник. Отвечая на вопросы судей, он сотрясался всем телом. «Из страха перед Теневым», – как утверждал сам. Объясняя, почему позволил преступнику проникнуть в амбар, он клятвенно уверял суд и присяжных, и самого себя, что оказался зачарован не иначе как «тёмным словом», заставившим его отлучиться с поста. Но самая пылкая речь звучала из уст истца – господина Амбарного Управленца. Он долго и витиевато распалялся перед публикой о пережитых страданиях, вызванных видом разрушений в его продовольственных владениях, о непоправимом уроне для города, словом, выкручивался как мог, отводя внимание от своей халатности. Даже высказался о тлетворном влиянии теневой магии на ум, заметно наслаждаясь звучанием собственных слов, усиленных хорошей акустикой зала. Если бы не вынужденные паузы, которые он совершал, чтобы справиться с внезапными приступами несварения, мог бы заделаться отличным оратором. Никто не задал ему неудобных вопросов, не спросил, нанимал ли управленец кого-либо для инспекции, как упоминал свидетель, – всё было ловко списано на «личную прихоть» злостного преступника. Оин буквально слышал, как в карманах присяжных позвякивают от вложенных туда перед слушанием монет. Самому обвиняемому слово так никто не предоставил. На этом настоял его защитник после того, как Оин уточнил, могут ли они подать встречный иск за его разбитые лицо и вестник. «Ни в коем случае, господин Сприт, держите рот на замке, – посоветовал адвокат. – С этой минуты за вас везде говорю я!» Таковы были его единственные указания. Государственный защитник в целом не внушал доверия, поскольку нарисовался в камере подопечного всего за полчаса до слушания и сразу посоветовал признать вину. По его мнению, доказательства того были неоспоримы. Однако Оин сомневался, поэтому всю дорогу до зала втолковывал защитнику детали собственного дела, подкрепляя их фактами и статьями закона. Он надеялся, что им удастся уличить управленца перед судьями в недопустимом нарушении техники безопасности. Задним умом всё сложилось в ясную картину: толстосум попросту сэкономил на защите амбара, не вызвав заклинателя, когда подошло время обновлять противоочаговые печати. Узнай в ПОРЧА – Палатах Оценки и Регулирования Чародейской Активности – о таком грубейшем нарушении, полетели бы головы. Вот для чего в самом деле управленцу понадобился Теневой – не штрафов за крыс он страшился, а казни. Поэтому не сообщил Оину о корне проблемы. Дойди дело до ареста и прямого дознания, из него не вытянули бы иного, кроме «правды», что наняли его всего лишь погонять крыс. В какой-то мере управленцу повезло, очаги от багу были малы и не всегда засекались мироделами. Его тихий план по избавлению почти свершился. Он думал: Теневой придёт и сам во всём разберётся, только не предусмотрел все тонкости. Например, он не ведал, что теневой энергией нельзя закрыть очаг. Или, что багу те ещё паразиты, которых невозможно извести ничем, кроме огня. Можно сказать, Оин сделал всем больше одолжение, спалив рассадник… На этом адвокат остановил поток его доводов и с самым участливым лицом, какое позволяли изобразить его тонкие накрученные усики, объяснил, что никому не будет дела до слов Теневого, если тот станет порочить имя такого видного человека, как господин Управленец. Тем более что доказательства наличия очага и багу, «если таковые имелись», истлели вместе со всем содержимым хранилища. Затем защитник сделал жест, позволяя стражникам вытолкнуть своего подопечного в зал на растерзание серьёзной публике. Оину оставалось только выдержать этот фарс, названный «Делом Крысолова», и по возможности окончательно не потерять лицо перед толпой. – Подытоживая сие громогласное дело, обратимся к цифрам. Визгливый голос королевского обвинителя вернул Оина в настоящее. Суд начал подсчёты. – Прямой убыток за уничтожение амбарного строения, – зачитал мужчина, заглядывая в толстую счётную книгу, которую держал раскрытой на трибуне: – составляет сто пятьдесят девять со́ларинов девять лури и семь фоли. Счетоводы на скамье слева синхронно щёлкнули камнями на своих счётных дощечках – Щёлк! Обвинитель продолжил: – Прямой убыток за уничтожение продовольственных городских запасов общей ценовой стоимостью девяносто три солрина семь лури и три фоли. – Щёлк! – Прямой убыток за потерю налогов с товарной продукции двадцать три солрина, – Щёлк! – Штраф за подвержение опасности близлежащих амбарных строений… – Штраф за использование вредительской магии… – Компенсация за моральный ущерб истцу… – Компенсация за моральный ущерб охранителю… И так далее по списку до бесконечности. Оин провёл языком по пересохшим губам. Каждый щелчок счётных камней по доскам всё сильнее отрывал его от реальности, увлекая в бездну, где будущее представлялось чёрным пятном. Он ничего не чувствовал от этого, ни страха, ни паники, будто все эмоции сгорели вместе с клятым амбаром. Он даже не ощущал, как гудят ноги от продолжительного стояния в зале позора. Всё, что он мог, – это впиться взглядом в трещину в полу, держась за это, как за последнюю связь с реальностью. Когда присяжные и судьи строем отправились на совещание для вынесения приговора, Оина отвели обратно в камеру. Там он безвольным мешком свалился на холодный пол, устланный вонючей соломой, и безропотно позволил стражнику заковать его руку в скобу, выступающую из стены. Потом закрыл глаза. Единственное, чего ему сейчас по-настоящему хотелось – увидеть Несс. Перед слушанием он послал ей сообщение с тюремного вестника. Но Несс так и не явилась. Ни в зал суда, ни в камеру, чтобы навестить его. Может, и к лучшему.  Оин полагал, что видок у него тот ещё. На нём была всё та же выцветшая красная рубашка, которую он не менял уже несколько дней – теперь к узору шитья прибавился рисунок из копоти. Волосы Оин тщетно старался пригладить перед самым слушанием, но вблизи было отчётливо видно, что они опалены огнём, как и брови. Остальное довершали щетина, как у каторжника, и отёк на скуле от сапога охранника. Не говоря уже о том, как сильно разило от Оина – гарью, потом да чужим перегаром из «Лавки мудрости». Он сам себя едва терпел. Ожидание приговора затягивалось. Неужели так сложно решить между пожизненным и каторгой? Каким бы ни было заключение судей, Оин понимал: он всё равно долго не протянет. Год-два в таких условиях, как сейчас, не больше. Его наверняка скосит какая-нибудь лихорадка от тюремного сквозняка или чахотка от каменной пыли, если не повезёт отправиться в шахты. Наконец, дверь камеры скрипнула. – Проклятье, – поморщился Оин, увидев вошедшего. Дэш сделал пару шагов, опираясь на чёрную трость, встал напротив него и осмотрел нечитаемым взглядом, задержав его последовательно на фиолетовом пятне под глазом и ржавых кандалах. – Вижу, ты отлично тут устроился, – проговорил он. Трость простучала дважды по каменному полу вправо – Дэш осматривался. Лицо – ровное, будто камень. Так и не скажешь, что разгневан. Он отлично владел собой. Даже чересчур. Некоторые приписывали эту способность его аристократичному складу, но то была лишь привычка, воспитанная дисциплиной от долгих лет работы в миротворческом корпусе. Однако для Оина гнев дяди выдавала всего одна деталь – тонкая вена на лбу. Когда Дэш выходил из себя, она становилась чуть заметнее, прямо как сейчас. Последний раз Оин видел её, когда разорвал у него на глазах договор об опекунстве. А до того, когда был в первый раз исключён из академии за драку.  – Пришёл сказать, что был прав, когда грозил, что я закончу тюрьмой? – проговорил Оин, не вынося молчания. Дэш, не говоря ни слова, вытащил из рукава тёмного сюртука свиток. Глянув на чёрную кайму документа, Оин почувствовал, как пережимает внутренности, будто пол под ним внезапно ушёл вниз. – «Приказ Королевского Суда Ивеи, – зачитал Дэш мрачным тоном, – признать Теневого заклинателя Оина Сприта виновным в предумышленном использовании теневой энергии с целью поджога, повлёкшего за собой уничтожение строения городского амбара номер четыре, а с ним – всех запасов молочного продовольствия. – Он сделал паузу, дав словам осесть в тяжёлом воздухе камеры. – На основании сего общее распоряжение ПОРЧА: обязать нарушителя Оина Сприта возместить ущерб единовременной выплатой в четыреста шестьдесят восемь солринов пять лури и одиннадцать фоли, а также оплатить квитанцию за содержание в городской тюрьме Пеоны из расчёта по одному лури за каждый день пребывания с момента ареста. Крайний срок исполнения – до пяти дней с момента вынесения приговора». Оин хотел вставить, что и так успел подсчитать сумму штрафа, но Дэш уже продолжил: – «В отсутствие у обвиняемого Оина Сприта возможности исполнить обязательство, наложенное на него судом, а именно: искупления вины, посредством единовременной уплаты штрафа, – суд постановляет избрать ему иную меру наказания путём смертной казни через повешение». Теперь Дэш закончил. Свернув обратно заключение, он добавил: – Именно об этом я тебя предупреждал – вот что получается, когда Теневых выуживают из тени. Оин ошарашенно покачал головой, не в силах осмыслить абсурдность всей ситуации. Единовременная выплата или смертная казнь – что за фарс? Это не правосудие. Просто повод законно избавиться от Теневого. Он криво усмехнулся от горького осознания, куда загнал сам себя. – Может, мне ещё и за петлю из своего кармана заплатить? – бросил он. – Тебе всё шутки? – Дэш перестал сдерживать негодование. Даже трость дрогнула в руке. – А тебе разве не смешно? Этот суд – курам на смех… – Пусть так, – перебил Дэш без тени улыбки. – Но ты нарвался. И в этот раз серьёзно. Оин дёрнулся, желая переменить позу, но пристёгнутая к стене рука напомнила о себе тупой болью в плече. – Твою ж… Он дёрнул ею, больше из злости, чем с расчётом высвободить. Потом поднял взгляд на застывшую над ним фигуру дяди. – Ну и чего тебе нужно от меня? – Чтобы ты слушал меня, раз своих мозгов не хватает. – И чем мне помогут твои нравоучения в Том мире? Оин отмахнулся от него половиной правой руки – той, которую надзиратели не придумали, как закрепить. Дэш подался вперёд, делая вдох, явно сдерживаясь, чтобы не дать разговору закончиться очередной руганью. – Ты хоть раз можешь не перечить? – с нажимом произнёс он – Я… – Ты мне не отец. Точка. Эта фраза всегда срабатывала безотказно, когда Оин хотел прекратить разговор. Обычно после неё Дэш замолкал и переставал играть роль наставника, взвалившего на себя непосильную ношу. Но не в этот раз. – Я пытаюсь придумать, как вытащить тебя. – Что ж, удачи, – Оин невесело хмыкнул. – Она тебе пригодится, если только у тебя в кармане не завалялась парочка золотых слитков. – И если у меня всё же получится… – Дай угадаю: я буду тебе что-нибудь должен? – Само собой, – спокойно ответил Дэш. Оин замолчал и по-настоящему задумался впервые за разговор. Шансы отвертеться от казни были призрачными. Дэшу неоткуда взять столько денег, чтобы единовременно оплатить штраф, тем более в такие сжатые сроки. Всё, что он мог – договориться, чтобы пустоголового племянника отправили в шахты на отработку солринов до тех пор, пока каменная пыль полностью не забьёт его лёгкие, задушив чуть позже петли. Дэш сделал ещё пару шагов по камере, теперь в другую сторону, достал из внутреннего кармана сюртука перо с вживлённой в сердцевину намидой и бумагу знакомого вида. – Можешь и дальше лелеять свои обиды, сидя здесь, – сказал он. – Но мне нужна твоя подпись, чтобы я смог действовать от твоего лица. Оин бросил взгляд на бумагу в его руке, как на что-то взрывоопасное. Подписать её, значило вернуться под опеку ещё на год, – делать то, что ему велят, идти, куда скажут, жить, как решат за него. Плюсом – на целую вечность стать должником Дэша. – Я надеюсь на остатки твоего благоразумия, – с нажимом проговорил он. Оину вдруг показалось, что уйти вот так, как жизнь предлагает сейчас – проще. Все умирают рано или поздно. Он и так слишком долго испытывал удачу. Но Дэш так старался… Зачем ему это? Зачем продолжать тащить на себе чужую неблагодарность? Он мог давно всё бросить. За это Оин точно не стал бы осуждать. – Ты же знаешь, что моим спасением не искупишь вины за её смерть, – сказал он, подняв взгляд из-под опалённых бровей, чтобы увидеть, как серое лицо Дэша окончательно теряет цвет. Где-то глубоко внутри Оин понимал, что несправедлив к нему. Но его несло, как разогнанную повозку. Жар тонкими иглами поднимался по шее, наливая лицо лихорадочным румянцем, заставляя кожу на скуле, украшенную синяком, пульсировать. Оин представил, что, должно быть, сделался похожим на одержимого, когда теневая проступила на его лице. Он ждал, что самообладание Дэша расколется об это зрелище, как корабль об острые скалы. Ждал, что тот уйдёт и оставит его в покое. Оин просто хотел, чтобы всё закончилось. Он устал. Он не видел смысла бороться за сомнительное будущее – всё равно что пытаться преодолеть бегом верёвочный мост, который уже сорвался в пропасть. Однако Дэшу было не занимать сдержанности. – Видела бы тебя твоя мать, – холодно произнёс он. – Уже скоро, – отозвался Оин, – Я так понимаю, это значит – нет? Оин отвернулся, ощущая, как внутри поднимается настоящая тьма. Он поймал её привкус, горький и металлический и понял вдруг, что злость эта не его, а тени, клокочущей внутри, не находящей выхода из-за тюремных чар. Будто зная, что её разоблачили, теневая тут же схлынула, оставив в голове облако мутного оцепенения, как тот плотный смог, дурманящий мозги в «Лавке». – Неужели сгинуть в петле лучше, чем принять мою помощь? – не унимался Дэш. Оин пожал плечами – это всё, что он мог, удерживая натянутую верёвку своего сознания от полного обрыва. Он так устал и уже ничего не понимал. Сейчас он просто хотел покоя… – Твоё право. Дэш поджал губы, убрал бумагу без подписи обратно во внутренний карман чёрного сюртука и шагнул к двери. – Загляну к тебе через пару дней, – бросил он напоследок. – Надеюсь, ты одумаешься. Железная дверь за ним громко лязгнула. Оин шумно выдохнул, откинув голову назад. Затылок пронзило холодом от стены, более отрезвляющим, чем новость о казни. Всё, что произошло за последние сутки в его жизни, было окутано каким-то туманом, словно теневым похмельем. И теперь оно медленно отпускало. Через пару обещанных дней Дэш так и не явился. Не удивительно. Учитывая, как прошёл их последний разговор. Оин старался не думать, что упустил единственный шанс на спасение из-за своего непробиваемого упрямства. Так ли велика была его обида на дядю, что стоила ему попытки выжить? На этот вопрос он старался не отвечать, чтобы осознание собственной тупости окончательно не добило его. Несс тоже ни разу не явилась навестить его. Что нестерпимо огорчало. Она была той, кого Оин мог назвать семьёй без всяких «но». В детстве, после всех событий, только Несс удалось пробудить в нём интерес к жизни. Во времена академии, когда он думал, что загадочность и мрачное одиночество в моде, только она могла заставить его смеяться. А когда Оину пришлось месяц пролежать без движения в мунранском лазарете, она… она делала всё. Только её присутствие рядом помогло ему не спятить. Если уж Несс оставила его, то стоило ли бороться за такую жизнь, от которой даже фундамента не осталось? Остаток первого дня заточения Оин провёл в побеге от размышлений о своём приговоре, концентрируясь на окружавших его деталях. Например, на потемневших от плесени углах камеры – он восстанавливал в голове вид магической печати, которая могла бы в два счёта отчистить весь этот чёрный налёт, такое методическое упражнение помогало сохранять контроль над мыслями. Ещё Оин трижды пересчитал количество звеньев, лежащей на полу длинной цепи – их было ровно сорок. Потом он долго изучал каменную кладку, ища в ней скрытые узоры или лица, как делают, глядя на облака. Даже перекинулся парой фраз с соседом через дыру в стене, узнав, что тот выходец из Далира. В Ивее к далирцам всегда относились с предубеждением, как к потенциальным преступникам за их пристрастие к чуждому ордеизму и вооружённым переворотам, что уже несколько веков топят в крови целое королевство. В этом плане мнение Оина об этих людях ничем не отличалось от суждений большинства, разве что за редким исключением. Теперь, столкнувшись с судебной системой лицом к лицу, он увидел, как легко подменить справедливость ярлыками, и подумывал пересмотреть некоторые свои взгляды. Ещё он думал о своей сумке, изъятой при аресте – в ней была собрана вся его жизнь: пара памятных вещиц, ключ от старого дома, запасная рубашка, немного мусора и дневник. Оину стукнуло девятнадцать, когда он завёл его, озаглавив «Журналом Наблюдателя». Его только отчислили с третьего курса академии – тогда же он открыл для себя возможности теневой магии. С самых первых дней он скрупулёзно заносил в дневник всё, что узнавал о ней. Зарисовывал моры, которыми теневая «общалась» – те отличались от обычных, больше походя на хаотичные узоры, чем на чёткие знаки спящего языка. Также Оин не забывал фиксировать реакцию собственного тела на использование теневой. Записывал гипотезы относительно того, как она появилась и откуда. Тогда Оин думал, что делает нечто уникальное и важное для мира. О его тайном увлечении дома узнали не сразу. Дэш был в ярости, застукав его с пузырьком теневой. «Я вытаскивал тебя не за тем, чтобы ты уничтожил себя, называя это свободой!» Их спор тогда чуть не перерос в драку. В тот же вечер Оин решил, что с него хватит. Хватит жить по чужим правилам. Он собирал вещи под слёзные уговоры Несс остаться, – на тот момент она ещё жила с ними, – и покинул дом дяди. Посчитав, что теперь-то у него будут развязаны руки. Он собирался с головой уйти в изучение теневой. Но столкнулся простой дилеммой: как оплачивать жизнь, продолжая занятия в академии, где проходил его второй по счёту третий курс? Пришлось чем-то жертвовать. Так Оин окончательно бросил учёбу, отнимающую время, и стал полноценным Теневым. Обидно будет потерять пять лет наблюдений. Наверняка тюремщики уже сожгли дневник. Смешно, думал Оин, переживать о бумаге, сидя за решёткой, но он не мог выбросить это из головы. Надо было передать записи, хоть кому-то. Ему самому они вряд ли пригодятся в Том мире… Мысли о скорой смерти всё же настигли Оина. Набросились ночью подобно стае оголодавших гуртогов и затопили разум страхом. Оин зря ждал смирения. Пять дней – слишком мало, чтобы всё осознать и подготовиться. Одно дело погибнуть внезапно, став чьей-то добычей или жертвой случая в тёмном переулке. Другое – мариноваться в собственном бессилии и ужасе. Оин не боялся боли или даже самой смерти, ни того, что после. Разве не к этому всё вело? Боль пройдёт с наступлением вечной тьмы. Но сам момент перехода. Что он почувствует в тот миг, когда под ногами рухнет последняя опора? Резкий провал, холодный и бесповоротный, или долгий, мучительный разрыв, вытягивающий жизнь по капле? Во рту пересохло, слюна стала вязкой и горькой, Оин задышал часто и поверхностно, чтобы сдержать тошноту. Казалось, он уже слышит скрип эшафота. В голове включился обратный отсчёт. Все умирают. Каждый день. Каждый миг. Уже или однажды. Уговаривал себя Оин. Он просто станет одним из бесконечного множества. Ни первым, ни последним… «Всё будет хорошо…» Он дёрнулся. Понял, что задремал. Сердце неприятно колотилось в груди от нахлынувшего старого видения. Это просто кошмар. Хотел бы Оин, чтобы остальное также осталось в дурном сновидении: сгоревший амбар, и суд, и приговор. Но реальность быстро настигла его вкусом страха на языке. Тюрьма звучала, как глубокий колодец, наполненный отчаянным шёпотом и скрипом заржавевших петель. Оин подвигал плечом. Левая рука, прикованная к стене, затекла и онемела, повиснув, словно чужая. Как бы не лишиться и её. Он и так ощущал себя сломанным и помятым, как секстант без возможности заменить детали. Оин приподнялся, насколько позволяла скоба на стене, и принялся энергично шевелить рукой, чтобы разогнать кровь. Холод каменной клетки, будто живой, без спроса забирался под одежду, проникал в самые кости. Ноги в ботинках отсырели, кожа стянулась и ныла. От терзавшего голода Оин не мог согреться. Заключённых толком не кормили, не считая пары чёрствых кусков хлеба на день. Зато воды не жалели, чтобы заливать голод, всякий раз, как тот принимался резать желудок. Это обернулось для Оина неожиданной выгодой, позволив ему вынудить стражника, сменить его настенные оковы на обычные кандалы, что давало ему редкую роскошь самостоятельно ходить в угол справлять нужду. Протяжная боль в плече ещё долго отвлекала от мрачных мыслей и вони, доносящейся из отхожей дыры, что делала воздух в камере отравленным. Помимо прочего, обстановку усугубляли крысы. Непуганые твари выждали, пока какой-нибудь бедолага заснёт, чтобы цапнуть его за нос. По этажу то и дело разносились их крики и резкая брань далирца, сильно приглянувшегося грызунам. Крыса, что посещала Оина, на счастье, брезговала им. За это он прозвал её Вимзи. С приходом ночи беспокойство меняло форму. Оина пугала не тьма камеры, а та, что застилала мысли. В условиях заточения она чувствовала себя более, чем вольготно. Тьма проступала сквозь реальность, как плесень через извёстку, и обволакивала, утяжеляя каждый вдох. Оин решительно отвергал её настойчивые объятия. Не потому, что был силён, просто он знал, куда та хочет затянуть его. В Пропасть. Впервые он ощутил её около года назад, словно разлом, поразивший его изнутри. Оин решил, это последствия травмы после столкновения с Вергу́лом в Мунране и сразу обратился к целителю – не абы какому, а лучшему в Пеоне. Тот долго осматривал его с умным видом и, не выявив никаких болезней, заключил, что дело в некоем душевном изъяне. После чего прописал пить ромашковый отвар. Перетерпев ещё какое-то время, Оин понял, что единственное по-настоящему действенное средство от этой щемящей внутренней пустоты – теневая. Достаточно капли-другой, чтобы Пропасть захлопнулась. Теперь он задумался: изъян в его душе был изначально или появился благодаря теневой? Все кому не лень твердили ему о пагубном влиянии скверны. Что, если они не были так уж неправы? Оин подумал, что не знает ни одного Теневого с солидным стажем и в возрасте, у кого мог бы спросить совета. Таких просто не было. Теперь, когда привычного лекарства не оказалось под рукой, «трещина» в груди снова раскрылась, как изнуряющая рана, и ныла. Да с такой силой, что Оин начал подумывать не позволить ли тьме сделать то, зачем она являлась к нему каждую ночь. Пусть его сознание растворится в бездне. А потом несколько страшных минут в петле и… всё. Перед глазами вдруг возникло лицо Несс. Она придёт на его казнь. Эта мысль ужаснула Оина сильнее представления о собственной смерти. Несс не заслужила такого: видеть, как его крутит на верёвке в посмертной судороге – это до конца жизни поселится в её кошмарах. Оин отпихнул жалость к себе, вскочил с ледяного пола и принялся расхаживать из угла в угол, размышляя, почему сестра всё ещё не пришла? Это же Несс. Она бы не бросила его несмотря ни на какую обиду. Она оставалась рядом в его худшие дни. Может, что-то стряслось? Например, тюремщики не пропустили её из вредности. Оин не сомневался, случись такое, он услышал бы её возмущение даже под землёй. Он метался туда-обратно, волоча за собой тяжёлую цепь, чем сильно раздражал стражника по другую сторону двери. Лязганье отвлекало его от сборника акварельных портретов с эмидейскими красотками. Оин игнорировал его замечания, не на шутку встревоженный отсутствием сестры. Что, если… Острая мысль вонзилась в голову. Что, если горная девчонка, эта Рэйна, не найдя его вора, вернулась в квартиру Несс, – куда Оин привёл её по крайней глупости, – чтобы поквитаться с ним. А не найдя, в отместку решила разделаться с его сестрой? Сердцем овладела ледяная паника. Кинувшись к двери, Оин потребовал вестник. Он должен был немедленно убедиться, что с Несс всё в порядке. – Ещё чего, – хмыкнул стражник, даже не глянув в сторону камеры. – У меня есть право на одну весть! – напомнил Оин. – А у меня есть право плохо тебя расслышать, – стражник издал булькающий смех, задержав взгляд потрёпанной странице, где эмидейская зуарэ демонстрировала оголённое плечико. Не на шутку взбешённый, Оин остервенело забарабанил по двери, требуя выполнения устава, но выпросил для себя лишь тумаки и разбитый нос. На этом его попытки стребовать свои права прекратились. Он свалился обратно на пол, сдерживая кровь краем рубашки, не понимая, как так вышло, что вся его жизнь истлела в одно мгновение вместе с тем клятым амбаром? Последующие дни пролетели для Оина в забытие. Его разум дал сбой, открывшись бреду и кошмарам, которые с готовностью вползли внутрь, будто им выдали приглашение. Бред одарил слабое сознание видениями искажённых лиц. Те являлись из шершавого тюремного сумрака невероятно уродливые и злые. Потом на смену приходили другие, от которых ненадолго наступало облегчение – этим Оин улыбался и молил о прощении, пока их черты не размывало страшной фразой – «Всё будет хорошо…» – чтобы запустить следом зацикленный сюжет, выжженный в прошлом неостывшей агонией детского ужаса. О доме с зелёными крышами, где темнота сдавила его под кроватью, заполняя слух страшными звуками расплавленной жизни. Когда жуткий дом удалялся, его зелёные крыши становились зелёными глазам – это казалось облегчением. Оин водил рукой по сумраку, чтобы дотянуться до этих глаз, но был слишком слаб. А потом всё начиналось заново. Лица. Эхо слов меж отзвуков цепей и тревожного голоса, похожего на Несс, что звал из самой дальней дали – из прошлой жизни, от которой Оин был уже отсечён. Пока тьма не перебила её настойчивым шёпотом, подзывая… к Пропасти. Оин подумал: пора. Он хотел шагнуть. Он собирался… – …лихорадка. Внезапный голос одёрнул его, ворвавшись в сон, и оторвал от края. Отняв голову от вонючего сена, Оин разлепил глаза и увидел над собой щербатое лицо мужчины в мутных очках – тюремного лекаря. – Я говорю, у вас лихорадка, господин Сприт. Лекарь живо влил в него рюмку обжигающей жидкости с привкусом горьких трав и, ни секунды не задерживаясь, покинул камеру. Холодное утро в каменных стенах поприветствовало ознобом. Больше Оин не сомкнул глаз. В полдень его должны были казнить. Когда за дверью раздались громкие шаги и та распахнулась, его вырвало прямо на солому. Оин оказался не готов столь бесславно сгинуть в вонючей петле…