Безупречная аномалия.

      Драко Малфой не болел. Это было аксиомой, не требующей доказательств, как то, что небо в Лондоне серое, а старая семейная библиотека пахнет пергаментом и безразличием. Болезнь предполагала слабость, утрату контроля, сбой в отлаженной системе. В его системе сбоев не было.       Но была аномалия.       Физическая, осязаемая, неудобная. Сухой кашель, возникающий в самые неуместные моменты: во время монолога партнёра на совете директоров, в тишине лифта, посреди ночи в пустой спальне. Сначала он списал всё на пыль. Потом — на стресс. Потом перестал искать оправдания, потому что из горла начали вылетать безупречно белые цветки лилии. Белая лилия — символ чистоты, невинности, духовной красоты и непорочности. Одним словом, идеальный цветок для Гермионы Грейнджер.       Гермиона Грейнджер, та, которую он морально уничтожал семь лет, вернулась к нему, чтобы уничтожить теперь его, только физически. Ирония была бы восхитительной, если бы не была смертельно опасна.       Он мог бы проследить момент, когда тайное восхищение её умом, ярость от её превосходства и какой-то странный, назойливый восторг перед её непоколебимостью сплелись во что-то другое. Возможно, это было в библиотеке Хогвартса, когда он, как обычно, сидел неподалёку и наблюдал за читающей Грейнджер. Или во время войны, когда она, измученная и испуганная, всё равно смотрела на него без тени той покорности, которую желали видеть егеря и Беллатриса. Но по-настоящему болезнь заявила о себе после. Когда пыль войны улеглась, а он остался один на один с тишиной, чувством вины и полным отсутствием её язвительных комментариев в своей жизни. Именно тогда кашель стал хроническим. Его личным крестом.       Поиски хоть какого-то разумного объяснения его состоянию в медицинских справочниках (к слову, и магических и магловских), дали чёткие ответы. Редкая магическая патология, настолько редкая, что даже в мире магов приравнивается к мифу. Одно слово, такое же абсурдное, как и всё, что с ним происходило в последние годы.       Ханахаки.       Всё встало на свои места. Диагноз не оставил вариантов. Признаться — немыслимо. И тут дело даже не в его гордости, её жизнь была светлой, ровной, наполненной смыслом. Его признание стало бы для неё лишь нелепым, грязным пятном из прошлого, которое она, будучи по натуре целительницей, возможно, попыталась бы залечить из жалости. Эта мысль была невыносимее самой болезни.       Оставалось два пути: медленное удушение или быстрое, чистое отсечение. Как человек, привыкший к эффективности, он выбрал второе. Эмоциональная лоботомия. Удалить чувства с корнем. Да, это будет похоже на самоубийство, растянутое на один визит в Святое Мунго. Но что такое смерть части души по сравнению с позором и обузой для неё? Был, конечно, третий вариант, к нему Малфой попытался прибегнуть, когда один из сильно назойливых цветков решил вырваться наружу прямо сквозь его руку. Вырвать цветок, превратив левое предплечье (как иронично, в который раз! Распустился на месте тёмной метки) в кровавое месиво, было приятно. А фанатично резать кухонным ножом свою руку дальше, в безуспешных попытках найти и выскоблить другие цветы, было вдвойне приятнее. Неприятно было, когда его, полуживого, нашла мать. Бесконечное количество целителей, причём не только для тела, но и целителей разума, а затем постоянная слежка за его передвижениями в течение трёх месяцев, отбило желание повторять сей эксперимент.       Прочитав просто немыслимое количество книг, Малфой принял ряд решений. Первым делом — заказать у своего портного три новых, безупречно идеальных, чёрных костюма. Если уж тело намерено предавать его абсурдными симптомами, а жить ему осталось неизвестное количество времени (конкретно, пока прекрасные белые лилии не разорвут к драккловой матери его глотку), он, по крайней мере, будет выглядеть превосходно.       Вторым делом он занялся семейными фондами, завещанием и доверенностями. Отец умер в Азкабане, оставив мать с грудой дел и призраком былого могущества. Нарцисса не справилась бы одна, если бы он… ну, неважно. Он всё структурировал, автоматизировал, разложил по полочкам. Теперь её благополучие не зависело от его дыхания.       А в перерывах между деловыми бумагами и приступами кашля он с маниакальным, запойным интересом погрузился в магловский мир. Играла необходимость понять. Понять, против чего на самом деле выступал Волдеморт. Что он так яростно хотел уничтожить. Он открыл для себя прекрасную архитектуру, музыку, кинематограф, науку, которая обходилась без волшебных палочек. Он слушал Бетховена и смотрел на небоскрёбы Нью-Йорка. Этот мир оказался не примитивным. Он был… невероятно сложным. И просто прекрасным в своём существовании. В этом был свой ужас: он потратил большую часть своей жизни, защищая предрассудки против того, чего даже не знал. И полюбил ведьму, которая была плотью от плоти этого мира и его, магического, одновременно. Поэзия. Чёртова поэзия, от которой у него першило в горле.       Самолёт в Милан выглядел как бегство. Собственно, таковым и являлся. Февраль в Лондоне превращался в декорацию к дешёвой романтической комедии, а у него, очень неожиданно, появились дела в Италии. Контракт, переговоры — всё то, что оставляло в сознании ровно столько места, чтобы не думать о постоянном першении в горле. Он сидел в кресле, наблюдая, как облака расстилаются внизу, ровные и белые, как стерильная вата. Стюардесса принесла кофе, он кивнул, не глядя. Вкус был горьким, но предсказуемым. Предсказуемость была его новой религией. Религией человека, который в ближайшее время собирался добровольно отречься от одной из самых сильных сторон живого существа — способности чувствовать.       Процедуру в больнице Святого Мунго он назначил, как назначил стрижку у парикмахера — четверг, четыре часа дня. Ну, точнее, это не была сама процедура. Целители очень удивились, когда он пришёл к ним и сказал, что болен Ханахаки. Его осмотрели как минимум дюжина человек, поражаясь настолько редкой болезни. В тот день он был очень рад, что Грейнджер ещё во Франции, обучается, она бы не пропустила это скопление. Он назначил дату, но для проведения операции требовалось время и куча осмотров и анализов. Ну конечно, кто пропустит уникальный случай использовать его как подопытную крысу.       Кашель настиг его над Альпами. Резкий, сухой спазм, заставивший выставить руку, чтобы не расплескать кофе. Он накрыл рот второй ладонью, чувствуя, как в ней оседает что-то мягкое и нежное. Не глядя сжал пальцы в кулак.       — Всё в порядке, сэр? — голос стюардессы прозвучал где-то рядом.       — Аллергия на пыль. — отчеканил он, не поворачивая головы, и поднялся, направляясь в туалет.       Запершись, он разжал ладонь. На ней привычно лежали два смятых и окровавленных, почти невесомых, лепестка белой лилии. Если бы не алая кровь, они были бы безупречно белые. Хрупкие. Он спустил их в раковину, включил воду и смотрел, как они бессильно кружатся в воронке, прежде чем исчезнуть. Остальная часть полёта прошла спокойно, а последующие сутки в Милане прошли ровным счётом как обычно. Вечный кашель, новые лепестки и один прорывающийся сквозь кожу на рёбрах бутон.

***

      Утро перед визитом в Мунго прошло с превосходной эффективностью. Завтрак. Проверка почты. Выбор галстука — тёмно-серый, без узора, цвет пепла. Он стоял перед зеркалом, поправляя узел, когда в горле снова запершило. На этот раз сильнее, глубже, с противным щекотанием где-то в районе грудной клетки. Он успел повернуться к камину, в котором неспешно двигались в своём танце языки пламени.       Кашель вырвался не серией толчков, а одним долгим, мучительным спазмом, заставляющим выгибать спину от боли. В пламя упало не несколько лепестков, как обычно, а целый, плотный бутон лилии, лишь слегка приоткрытый, обвитый тонкими усиками корней. Они шипели на раскалённых поленьях, сгорая последними.       Драко замер, глядя, как как огонь лижет восковые лепестки, черня их края. Как будто красного на них уже мало. Горло, разодранное в кровь, жутко саднило. Тело, казалось, напоминало: то, что ты собираешься вырезать, живо. Укоренено. И сопротивляется.       Он потушил огонь резким взмахом палочки и вышел из дома, не оглядываясь. В машине пахло кожей и февральским воздухом. Прекрасное изобретение маглов. Поистине чудесная вещь, как метла, но только ниже, на дорогах. Он быстро к ней привык. Драко провёл пальцами по выпуклому рваному шраму на левом предплечье, скрытому тканью рубашки. Больше никаких экспериментов.       Приёмное отделение Святого Мунго встретило его стерильным холодом и запахом зелий-антисептиков. Здесь пахло тщетной надеждой и формальностями. Его уже ждали. Молчаливый санитар проводил его мимо мимо рядов обычных палат в более тихий, изолированный коридор — отделение сложных патологий души.       — Сейчас для осмотра к вам подойдёт старший целитель, — монотонно сообщил санитар, останавливаясь у двери с номером тринадцать. Надо же, по приметам маглов, это несчастливое число.       Драко кивнул, дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Палата была небольшой, светлой и безликой. Кушетка, покрытая белой простынёй, хромированный столик, одно окно, выходящее на цветочный сад возле Мунго. Ничего лишнего, ничего того, что могло бы отвлечь. Идеальное место для казни чувств.       Малфой начал бездумно мерить палату шагами, пытаясь сознательно очистить мысли и вызвать в себе ту самую целебную пустоту, которая должна была наступить после. Он почти достиг состояния безмыслия, когда раздались шаги в коридоре. Не тяжёлые шаги ведущего его сюда санитара, а быстрые, чёткие и лёгкие. Знакомые до мурашек.       Не может, сука, быть.       Сердце Драко совершило один тяжёлый, глухой удар, замерло, а затем забилось с такой силой, что отозвалось болью в уже повреждённых лёгких. Это игра воображения. Галлюцинация на фоне стресса. Любой целитель из отделения мог ходить быстро. Голос за дверью, приглушённый, но ясный, разрезал все его надежды как хирургический скальпель.       — … да, я ознакомилась со всей историей, спасибо. Скажите, он уже здесь?       Святая Моргана, её голос! Чёткий, собранный, начисто лишённый той тёплой, нетерпеливой нотки, которую он слышал в Хогвартсе. Теперь в нём были профессиональные, отточенные интонации старшего целителя. Её интонации.       Драко не повернулся, он замер, продолжая смотреть в окно, но теперь видел не сад, а собственное отражение в тёмном больничном стекле. Бледное лицо, тень под глазами, идеально завязанный галстук. И в проёме отражённой двери — движение. Дверь открылась. Вошёл пожилой целитель с аккуратной короткой бородой и усталыми глазами — тот самый, что вёл его историю болезни. А за ним…       В стекле окна, как в чёрном зеркале, возник её силуэт. Белый медицинский халат, не скрывающий знакомой осанки. Непослушные каштановые кудри, собранные в строгий пучок. Профиль, который он, ненавидя себя за эту автоматическую реакцию, узнал бы в толпе, в темноте, с закрытыми глазами. В его идеально пустой, готовой к капитуляции груди что-то оборвалось, сжалось и тут же зацвело. Диким, паническим, болезненным цветением. Он почувствовал, как корни в его лёгких шевельнулись, потянувшись к ней, а в горле встал плотный, цветочный ком.       — Мистер Малфой, — раздался её голос уже в палате. Ровный и безразличный. Абсолютно профессиональный. — Я старший целитель Грейнджер. Меня назначили курировать ваш случай.       Он медленно, словно под водой, повернулся. Его лицо было маской ледяного спокойствия, вырезанной из самого хрупкого фарфора. Взгляд скользнул по ней, не задерживаясь, и устремился куда-то в пространство над её левым плечом. «Целитель Грейнджер», — хотелось сказать ему с привычной язвительной учтивостью. Но язык вдруг стал ватным. Внутри всё было заполнено белым, оглушающим рёвом паники и тихим, неумолимым шелестом утихающих лепестков. Физически, то, что Грейнджер находилась рядом, приносило ему немалое облегчение. Но морально он был готов умереть от Авады в ближайшие пять секунд.       Пожилой целитель что-то бормотал про необходимость подготовить документы и вышел. Щелчок замка прозвучал как звук пушечного выстрела. Они остались одни. В оглушительной тишине палаты, пахнущей зельями и надвигающейся катастрофой. Гермиона подошла к столику, положила на него тонкую папку с его именем на обложке. Покрутила перо.       — Мне нужно задать вам несколько вопросов для протокола, — сказала она, и её голос в тишине прозвучал как окончательный приговор. — Это стандартная процедура перед таким вмешательством.       Она подняла на него глаза. В её взгляде не было ничего, кроме сосредоточенной, деловой внимательности. Ни былого отвращения, ни ожидаемой им жалости. Ничего. Она смотрела на него так, как смотрела бы на любую сложную медицинскую проблему. Это было одновременно и самым страшным ударом, и самым лучшим облегчением.       Драко Малфой, последний человек на земле, который признался бы, что ему страшно или больно, только что понял, что его безупречный план рухнул, не успев начаться. И единственное, что он сейчас мог сделать, — это не закашлять ей в лицо целой оранжереей.