Глава 13. Пустота

Айлин сидела на скамейке у входа в отделение полиции, глядя на серое, равнодушное небо. Руки её дрожали, в груди была ледяная пустота, такая полная и безмолвная, что казалось — она никогда не сможет согреться. Яна сидела рядом, сжимая её ладонь, и молчала. Слова были бессильны. Они просидели так, наверное, час. Может, два. Айлин не чувствовала времени. Она смотрела, как люди входят и выходят из здания полиции, как машины проезжают мимо, как листья падают с деревьев, кружась в последнем, безнадёжном танце. Осень вступала в свои права, и город постепенно готовился к зиме. Она смотрела и не видела ничего. — Поехали домой, — тихо сказала Яна. Айлин кивнула, не говоря ни слова. Встала. Ноги казались ватными, не слушались. Она сделала шаг, потом ещё один, и мир вокруг накренился, поплыл, потерял очертания. — Ая! — Яна подхватила её под руку, удержала, прижала к себе. — Ты как? Ты бледная, как полотно. — Нормально, — выдавила Айлин. — Ты не в норме. Не надо врать. Я же вижу. Айлин не ответила. Яна вызвала такси. Дорога домой прошла в полной тишине. Айлин смотрела в окно на мелькающие дома, деревья, людей. Все они куда-то спешили, у всех были свои дела, свои заботы. А у неё — только одна мысль, застывшая в голове, как сломанная пластинка: я написала эти письма. Я написала их сама. Она не могла понять, как это произошло. Как она могла забыть, что писала их? Как она могла поверить, что они пришли от другого человека? Как её собственная рука могла создать эти строки — красивые, проникновенные, полные смысла — а потом стереть из памяти сам факт их создания? Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить. Вспомнить момент, когда она сидела за столом и выводила те самые слова. Но память была пустой, как чистый лист. — Я не помню, — прошептала она. — Что? — переспросила Яна. — Я не помню, как я писала эти письма. Я их не помню. Яна сжала её руку. Сказать было нечего. Дома Айлин села на диван, сняла пальто, бросила его на спинку. Яна принесла воды, поставила на стол, села рядом. Айлин посмотрела на стакан, но пить не стала. Просто смотрела на него, как на инородный предмет. — Что мне теперь делать? — спросила она. — Не знаю, — честно ответила Яна. — Но я с тобой, что бы ни случилось. — А если я схожу с ума, Ян? Если я действительно больна? Если я придумала его, потому что не могла вынести реальности? — Тогда мы будем искать врача. Лечиться. Всё, что нужно. — А если он всё-таки был? Если я не придумала его, но почему-то написала эти письма? — Тогда мы будем искать его дальше. — Но где? Яна замолчала. Прошла ночь. Айлин не спала — лежала на диване, глядя в потолок, и считала трещины на штукатурке. В голове крутились обрывки писем, его голос, его улыбка. И один вопрос, на который не было ответа: как я могла забыть? Утром она встала, умылась, оделась. Яна уже была на кухне, гремела чашками. — Хочешь кофе? — спросила она. — Нет. — Айлин подошла к столу, взяла письма. — Я хочу понять. — Что понять? — Как это произошло. Она открыла папку, вытащила первое письмо. То самое, с которого всё началось. «Ты думаешь, что тлен — лишь пыль на рамах...» Она прочитала его вслух, медленно, вдумчиво. Потом ещё раз. И ещё. — Это мои слова, — сказала она. — Я не помню, как писала их, но это мои слова. Мои мысли. Мой голос. — Ты узнаёшь их? — Да. Это я. Это всё я. Она взяла второе письмо, третье, четвёртое. Читала их все, одно за другим. Каждое слово отзывалось в ней чем-то знакомым, но чужим. Как будто она читала свой дневник, написанный кем-то другим. — Я создала его, — прошептала она. — Я создала Даниила из собственных мыслей. Из своего одиночества. Из своей потребности быть понятой. — Ты не виновата, — сказала Яна. — Ты просто хотела счастья. — Но я обманывала себя. — Ты верила в него. Это не обман. Это надежда. Айлин покачала головой. — Это было безумие. — Нет, — твёрдо сказала Яна. — Это была потребность. Потребность быть с кем-то, кто тебя понимает. Это нормально. Ты не виновата. Айлин посмотрела на неё. В глазах были слёзы, но она не плакала. — Как мне жить теперь, Ян? Как мне жить, зная, что все эти месяцы я разговаривала сама с собой? — Ты будешь жить, — сказала Яна. — Шаг за шагом. День за днём. И однажды ты поймёшь, что это было не безумие. Это был способ выжить. И ты выжила. Айлин промолчала. Дни тянулись один за другим, серые, безликие, одинаковые. Айлин ходила в институт, сидела на парах, механически записывала лекции. На неё смотрели с тревогой — она похудела ещё сильнее, под глазами залегли чёрные тени, движения стали резкими, нервными. Она почти не разговаривала с одногруппниками, не поднимала руку на семинарах, не спорила, не задавала вопросов. Просто сидела и записывала, словно её тело было здесь, а сознание — где-то далеко. Артём Владимирович задержал её после лекции. — Савина, что с вами происходит? Вы выглядите так, будто не спали месяц. — Всё хорошо, — ответила она. — Нет, не хорошо. Вы талантливая студентка, ваши работы всегда были на высоте. А сейчас... — он покачал головой. — Вы не сдаёте работы в срок, на парах сидите как тень, не отвечаете на вопросы. Если так продолжится, я не смогу пропустить вас на экзамены. — Я понимаю, — тихо сказала Айлин. — Я исправлюсь. — Когда? — Скоро. Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом вздохнул. — Хорошо. Я даю вам ещё две недели. Но если ничего не изменится, мне придётся принять меры. — Спасибо, — сказала Айлин и вышла. Дома она села за стол, взяла перо и лист бумаги. Написала письмо. Себе. «Айлин, ты не сумасшедшая. Ты просто очень хотела, чтобы кто-то понял тебя. Чтобы кто-то был рядом. Чтобы кто-то любил тебя. И ты создала его. Ты создала идеального человека, который говорил бы с тобой на твоём языке, который понимал бы тебя без слов. Это не безумие. Это отчаяние. Но теперь ты должна жить дальше. Ты должна научиться быть с собой. Ты должна научиться быть одна. Ты сможешь. Я знаю. Потому что я — это ты». Она перечитала письмо, сложила его, положила в ящик стола. Рядом с теми письмами, что писала ему. Домой пришла Яна. С продуктами, с пледом, с новой кружкой — с надписью «Самая лучшая подруга». — Это тебе, — сказала она. — Чтобы ты знала: я с тобой. Айлин взяла кружку, посмотрела на надпись. Улыбнулась. Впервые за много дней. — Спасибо, — сказала она. Они сидели на кухне, пили чай. Яна рассказывала о работе, о Серёже, о ремонте. Айлин слушала вполуха, но старалась слушать. Это было легче, чем быть одной. Но Яна не могла больше молчать. Она видела, как Айлин тает на глазах. Видела, как она почти не ест, не спит, не выходит из дома. Видела, как она теряет себя. На следующий день, когда Айлин уснула после очередной бессонной ночи, Яна взяла телефон, ключи от квартиры и вышла. Она знала адрес родителей Айлин. Виктор Александрович и Ольга Петровна жили в старом доме на Васильевском острове, в трёхкомнатной квартире с высокими потолками и тяжёлыми шторами. Яна была там один раз, на дне рождения Айлин, и запомнила эту квартиру — строгую, чистую, с идеально расставленными книгами на полках. Она позвонила в дверь. Открыла Ольга Петровна — в домашнем халате, с удивлённым лицом. — Яна? Что случилось? С Айлин что-то? — Можно войти? — спросила Яна. Голос её дрожал. — Мне нужно с вами поговорить. Со всеми. В гостиной уже были все: Ольга Петровна, Виктор Александрович, Алиса и Дмитрий. Алиса сидела на диване, положив руки на большой живот. Дмитрий стоял рядом, его лицо было напряжённым. Отец сидел в кресле у окна, сжимая в руках газету, которую, видимо, даже не читал. Яна вошла, остановилась посередине комнаты. Чувствовала себя неуютно, как на экзамене. Все смотрели на неё. — Садись, — сказала Ольга Петровна, указывая на свободное кресло. Яна села. Помолчала, собираясь с мыслями. Потом начала говорить. — Я здесь, потому что… Айлин нужна помощь. Она не просила меня приходить. Она вообще никого ни о чём не просит. — Яна сглотнула. — Но я больше не могу молчать. Она разрушается. Я вижу это каждый день. — Что случилось? — спросил Виктор Александрович, откладывая газету. — Что с ней? — Она… — Яна запнулась. — Она придумала человека. Мужчину. Даниила. И верила в него. А недавно выяснилось, что все письма от него она написала сама. Это подтвердила экспертиза в полиции. В комнате повисла тишина. Ольга Петровна побледнела, прижала руку к груди. Алиса замерла. Дмитрий переглянулся с ней. Виктор Александрович смотрел на Яну, и в его глазах был ужас. — Что значит — придумала? — переспросил он. Голос его дрожал. — Она создала его в своём воображении, — сказала Яна. — Писала себе письма, а потом находила их и думала, что они от него. Они встречались — в её голове. Он разговаривал с ней, давал ей советы, поддерживал её. А потом он исчез. И она стала его искать. Мы ходили в полицию, в архив, в больницы. А вчера ей сказали, что… что все письма написаны её рукой. — Боже мой, — прошептала Ольга Петровна. — Почему мы ничего не знали? Почему она не сказала? — Она не могла, — сказала Яна. — Она сама не знала. Она верила в него. Полностью. Как в реального человека. Её мозг защищал её от правды. Она не виновата. Это не её вина. — Это наша вина, — вдруг сказал Виктор Александрович. Голос его был глухим, надломленным. — Мы всегда давили на неё. Говорили о замужестве, о том, что надо найти хорошего человека. Мы не давали ей покоя. И она… она создала себе идеального человека, чтобы мы отстали. — Витя, — попыталась остановить его Ольга Петровна. — Нет, — перебил он. — Это правда. Мы всегда говорили ей: «Почему ты не как Алиса? Почему у тебя нет парня? Когда ты уже выйдешь замуж?» Мы не видели, что она страдает. Что она не может быть как Алиса. А она пыталась. И когда не смогла, она просто… создала того, кто устроил бы нас. Кто был бы «хорошим вариантом». Алиса поднялась, подошла к отцу, положила руку ему на плечо. — Пап, не надо себя винить. Мы все не знали. — Но мы должны были знать! — сказал он. — Она наша дочь. Мы должны были видеть, что с ней происходит. А мы только и делали, что требовали. Требовали, требовали, требовали. В глазах его блеснули слёзы. Ольга Петровна сидела молча, сжав руки в коленях. Она тоже плакала — тихо, беззвучно, утирая слёзы тыльной стороной ладони. — Мы не видели, — сказала она. — Мы не хотели видеть. Думали, что если она будет занята учёбой, всё наладится. Но она была одна. Совсем одна. — Она не одна, — сказала Яна. — Теперь она не одна. У неё есть я. И у неё есть вы. Вы просто должны ей показать это. Алиса подошла к Яне, взяла её за руку. — Спасибо, что пришла, — сказала она. — Спасибо, что не оставила её одну. — Я не могла молчать, — сказала Яна. — Я видела, как она тает на глазах. Она почти не ест, не спит, на парах сидит как тень. Преподаватели уже начали замечать. Она не сдаёт работы, не отвечает на вопросы. Она просто существует, но не живёт. — А что говорит психолог? — спросил Дмитрий. — Она ещё не ходила, — сказала Яна. — Но ей нужен специалист. Хороший. Я не знаю, где искать, может, у вас есть знакомые? Дмитрий задумался. — У меня есть знакомый, — сказал он. — Его жена ходила к психологу, ей очень помогло. Я могу дать контакты. — Дайте, — сказала Ольга Петровна, вытирая слёзы. — Мы запишем её. Я сама с ней поговорю. — Сейчас нельзя, — сказала Яна. — Ей нужно немного прийти в себя. А завтра утром я отвезу её сама. — Хорошо, — сказала Ольга Петровна. — Мы найдём врача. Мы поможем ей. Виктор Александрович встал, подошёл к Яне, положил руки ей на плечи. — Спасибо, — сказал он. Голос его был хриплым. — Спасибо, что пришла. Что не оставила её. — Она моя подруга, — сказала Яна. — Я не могла иначе. Когда она уходила, Ольга Петровна остановила её в коридоре. — Ты правильно сделала, что пришла, — сказала она. — Мы всё это время не знали. Думали, она просто занята учёбой. — Она помолчала. — Мы не видели, что с ней происходит. Мы подвели её. — Вы не подвели, — сказала Яна. — Она не хотела, чтобы вы знали. Она сама не понимала, что происходит. Теперь вы знаете. И теперь вы можете помочь. Ольга Петровна кивнула. — Я позвоню тебе, когда всё уладим. На следующее утро Яна разбудила Айлин рано. Она уже договорилась о приёме — Дмитрий передал контакты, и Ольга Петровна записала дочь к психологу. — Собирайся, — сказала Яна. — Куда? — голос Айлин был сонным, безжизненным. — К психологу. Я записала тебя. Хороший специалист. — Зачем? — Айлин села на диване, посмотрела на неё с недоумением. — Я не хочу никуда идти. — Ая, ты не можешь так дальше жить. Ты сама это видишь. Ты почти не ешь, не спишь, на парах сидишь как тень. Ты разрушаешь себя. — Я в порядке. — Ты не в порядке. И ты знаешь это. — Яна села рядом, взяла её за руку. — Пожалуйста. Ради меня. Просто попробуй. Один раз. Если не понравится — больше не пойдёшь. Но попробуй. Айлин смотрела на неё. В глазах Яны была такая мольба, такая боль, что спорить не хотелось. — Ладно, — сказала она тихо. — Один раз. Она встала, умылась, оделась. Яна отвела её в центр. В кабинете их встретила женщина лет пятидесяти — с добрыми глазами, мягким голосом и уютным кабинетом, где пахло чаем и книгами. На подоконнике стоял живой цветок — настоящий, зелёный, с ярко-красным бутоном. — Здравствуйте, — сказала она Айлин. — Проходите, садитесь. Яна осталась в коридоре. Разговор длился больше часа. Айлин рассказывала — сначала медленно, запинаясь, потом всё быстрее, как будто прорвало плотину. О письмах, о Данииле, о своих встречах с ним, о том, как она верила в его реальность. О том, как узнала в полиции, что все письма написала сама. Психолог слушала, не перебивая. Иногда задавала вопросы — мягкие, не навязчивые. В конце она сказала: — Айлин, вы не сумасшедшая. У вас была сильная потребность в близком человеке. Потребность, которая осталась неудовлетворённой. И ваше подсознание создало способ её удовлетворить. Это защитный механизм. — Но почему я не помню, как писала эти письма? — Это тоже защитный механизм. Ваше сознание не могло принять тот факт, что вы создаёте иллюзию. Поэтому оно «спрятало» воспоминания о том, как вы их писали. Чтобы иллюзия была реальной для вас. Ваш мозг защищал себя от осознания собственного одиночества. — И что мне теперь делать? — спросила Айлин. — Учиться принимать реальность. И учиться восполнять свою потребность в близости через реальные отношения. Сначала через дружбу, поддержку — у вас есть Яна, ваша семья. Потом — через новые знакомства. Это будет не сразу. Это будет трудно. Но вы справитесь. Я верю в вас. Айлин кивнула. В груди было пусто, но в этой пустоте уже зарождалась слабая, хрупкая надежда. Она вышла из кабинета. Яна встала со скамейки, подошла к ней. — Ну что? — Она сказала, что я не сумасшедшая. — Я знала. — Я не знала. Но теперь знаю. Айлин улыбнулась. Улыбка была слабой, но настоящей. Через несколько дней к ней в студию приехала Ольга Петровна. Не звонила, не предупреждала — просто приехала, с пакетом продуктов и новой книгой по реставрации в руках. Она постучала, и когда Айлин открыла, она вошла, не спрашивая разрешения. — Мам, ты чего? — удивилась Айлин. — Я приехала навестить тебя, — сказала Ольга Петровна. Она поставила пакет на стол, достала книгу. — Вот, купила тебе. Думала, пригодится. Айлин взяла книгу, посмотрела на обложку. «Реставрация книг в современном мире». — Спасибо, — сказала она. — Ты не должна была… — Должна была, — перебила Ольга Петровна. — Ты моя дочь. Я должна быть рядом. Айлин опустила глаза. Она не знала, что сказать. — Мам, ты знаешь, что произошло? — спросила она. — Яна мне рассказала, — тихо ответила Ольга Петровна. — Не всё, но достаточно. — И ты не считаешь меня сумасшедшей? — Я считаю тебя дочерью, — сказала Ольга Петровна. — Я считаю тебя той, кто нуждается в помощи. И я помогу тебе. Мы все поможем. Айлин подняла глаза. В них блеснули слёзы. — Мам… — Не плачь, — сказала Ольга Петровна, обнимая её. — Всё будет хорошо. Мы справимся. Они стояли так долго, обнявшись, посреди студии. За окном медленно падал снег — первый снег в этом году. Айлин смотрела на него поверх маминого плеча и чувствовала, как в груди тает лёд. Потом Ольга Петровна разобрала пакет, поставила чай, заставила Айлин поесть. Они сидели на кухне, молчали, но молчание было тёплым. — Ты не должна быть одна, — сказала Ольга Петровна. — Если захочешь — приезжай к нам. Отец тоже переживает, он просто не умеет это показывать. — Я знаю, — сказала Айлин. Ольга Петровна помолчала, потом тихо добавила: — Мы думали, что это мы виноваты. Что мы заставили тебя искать кого-то, потому что постоянно говорили о замужестве. Отец всю ночь не спал, всё повторял: «Это мы, мы её довели». — Мам, нет, — сказала Айлин. — Это не вы. Это я сама. Я просто не могла выносить одиночество. — Но мы не видели этого, — сказала Ольга Петровна. — Мы не хотели видеть. Думали, что ты просто такая — замкнутая, занятая учёбой. А ты страдала. И мы не заметили. — Вы не виноваты, — сказала Айлин. — Никто не виноват. Просто так случилось. Ольга Петровна кивнула, но в глазах её всё ещё была боль. Вечером позвонила Алиса. Она была на позднем сроке беременности, её голос звучал мягко и встревоженно. — Ая, я слышала, у тебя что-то случилось. Как ты? — Лучше, — ответила Айлин. — Психолог помогает. — Я рада. Знаешь, Дима сказал, что его коллега водил жену к тому же специалисту — отличный врач. Ты в хороших руках. — Спасибо, — сказала Айлин. — Спасибо, что ты есть. — Мы все с тобой, — сказала Алиса. — Мы семья. Даже если мы иногда не понимаем друг друга, мы всегда рядом. В трубке повисла пауза. — Я хочу приехать к тебе, — сказала Алиса. — Вместе с Димой. Мы привезём что-нибудь вкусное. Ты как? — Приезжайте, — сказала Айлин. — Буду рада. Через два дня Алиса и Дмитрий приехали с тортом и фруктами. Алиса тяжело опустилась на стул, положила руки на большой живот. — Ох, с ним уже тяжело, — сказала она. — Но он скоро появится, и я снова стану собой. — Или уже никогда не станешь, — усмехнулся Дмитрий. — Будешь вечно бегать за ним с ложкой каши. — Зато будет счастье, — улыбнулась Алиса. Айлин смотрела на них, на их лёгкость, на их нормальность. Она вспоминала свою иллюзию — идеальные разговоры, идеальную тишину, идеального мужчину, который понимал её с полуслова. И понимала, что настоящая жизнь — вот она. Несовершенная, шумная, иногда болезненная. Но настоящая. — Айлин, — сказала Алиса, — хочешь потрогать живот? Он шевелится. Айлин осторожно положила ладонь на тёплый живот сестры. И почувствовала толчок. Тихое, но настойчивое движение новой жизни. — Он сильный, — сказала она. — Как ты, — ответила Алиса. — Как мы все. Вечером, после ухода гостей, Айлин сидела на диване и смотрела на заснеженный город за окном. Яна пришла к ней, села рядом, принесла чай. — Как ты? — спросила она. — Лучше, — сказала Айлин. — Психолог помогает. Семья поддерживает. Ты рядом. Как будто я не одна. — Ты не одна, — сказала Яна. — Ты никогда не была одна. Ты просто не видела этого. — Видела, — сказала Айлин. — Но я хотела верить в другую реальность. В ту, где меня понимают без слов. — А теперь? — Теперь я учусь понимать себя. Сама. Она посмотрела на Яну. В глазах её была благодарность. — Спасибо, что пошла к моим родителям. Что всё рассказала. — Я должна была, — сказала Яна. — Ты бы не сделала этого сама. — Ты права. Я бы не сделала. Но ты сделала. И это спасло меня. Они помолчали. — Я перестала ждать писем, — сказала Айлин. — Я оставила всё это. Я больше не ищу его. Я ищу себя. — Это трудно, — сказала Яна. — Я знаю. Но это единственный способ жить дальше. Она встала, подошла к столу. Открыла ящик, взяла папку с письмами. Смотрела на неё долго. Потом положила обратно. — Я не выброшу их, — сказала она. — Пока не готова. Но я больше не буду их перечитывать. Я не буду ждать. Я буду жить. Яна смотрела на неё с уважением. — Ты сильная, Ая, — сказала она. — Знаю, — ответила Айлин. — Я всегда была сильной. Просто забыла об этом. Айлин снова села за стол. На следующий день у неё была пара по химии связующих, и она должна была подготовиться. Она открыла учебник, пробежала глазами по страницам. Это было трудно — слова не складывались в предложения. Но она заставила себя читать. Строчка за строчкой, абзац за абзацем. На парах она сидела не как тень, а как студентка, которая пытается вернуться к жизни. Когда Артём Владимирович задал вопрос о составе клея для старых книг, Айлин подняла руку. Ответила. Не идеально, но правильно. Он посмотрел на неё с лёгким удивлением. — Хорошо, Савина. Рад, что вы вернулись. Она кивнула, чувствуя, как внутри что-то оттаивает. Маленький шаг, но важный. Дни шли. Айлин ходила на приёмы к психологу, делала домашние задания, писала дневник. Училась жить по-новому. Училась быть одной. Училась принимать реальность, какой бы болезненной она ни была. Она больше не ждала писем. Не проверяла вазон. Не перечитывала старые конверты. Они лежали в папке, в ящике стола, как напоминание о той жизни, которая осталась позади. Она знала, что будет больно. Знала, что будут моменты, когда она захочет вернуться в ту иллюзию, где он был рядом. Но она знала и другое — она справится. Потому что она была сильной. Потому что у неё была Яна. Потому что у неё была семья. Потому что она — Айлин. И она не сдастся. Она сама написала письма. Она сама создала Даниила. Она сама поверила в него. И она сама сможет его отпустить. Она смотрела в окно на серое небо, на город, на прохожих. И в груди теплела надежда — слабая, хрупкая, но настоящая. Надежда, что всё будет хорошо. Что она справится. Что она сможет жить дальше. Даже если придётся делать это без него.