Глава 1. В Нортон Хилл нет «личного».

      В Нортон Хилле утро всегда начинается одинаково. Сначала включается свет. Потом сирена — громкая, ровная, проникающая под кожу. Она не пугает, просто напоминает, что ещё один день начался и правила всё ещё действуют.       Я всегда просыпаюсь раньше неё. Так проще. Я люблю раннее утро — когда город ещё окутан мраком и, если очень повезёт, на небе можно увидеть звёзды. Несколько секунд тишины, прежде чем Нортон Хилл вспоминает обо мне. Я лежу и смотрю в потолок, считая трещины. Их шесть. Новая появилась прошлой зимой — тонкая, как царапина. Сестра говорит, что это из-за перепадов температуры. Я думаю, что наш дом просто слишком стар. Дом действительно старый. Старше меня. Иногда мне кажется, что он помнит жизнь до правил. И потому всё ещё держится. — Энни, — тихо говорит она из кухни. — Ты встала? — Да.       Это почти правда. Я всё ещё лежу в кровати, высунув пальцы ног из-под тонкого одеяла. Что-то внутри меня сопротивляется, заставляя задержаться ещё на пару мгновений. Нужно вставать.       Я одеваюсь медленно, стараясь не шуметь. За окном уже светло. Улицы чистые, пустые, как на плакатах. В такие моменты город выглядит по-особенному. Безопасным. Таким, каким его любили бы показывать новичкам — если бы они у нас вообще когда-нибудь были.       Мы завтракаем молча. Сестра в форме санитарного патруля. Она всегда надевает её заранее, даже если смена начинается позже. Так спокойнее. Для неё. Для меня тоже. Форма шуршит, когда она двигается. Я стараюсь на неё не смотреть, но взгляд всё равно цепляется за нашивку на плече. Она ест, не снимая перчаток. Я не помню, когда в последний раз видела её руки без них. — Осмотр сегодня, — говорит она, не поднимая глаз. Я киваю. Осмотры проводятся каждые три недели. Мы к ним привыкли, как к ненастной погоде в Нортон Хилле каждую зиму. Только погода не заставляет тебя раздеваться. — Всё пройдёт быстро, — добавляет сестра. — Как обычно. Она улыбается. Я стараюсь ответить тем же. Выходит криво. Не помню, когда в последний раз я действительно улыбалась.       После завтрака я выхожу на улицу. Воздух пахнет моющим средством и чем-то металлическим, от чего во рту появляется горечь. Камеры следят за каждым перекрёстком. Я ощущаю их взгляд буквально на своей коже. «Циклопы». Я так называла их в детстве — за один выпуклый глаз, который никогда не моргает.       Я стараюсь идти спокойно, не ускоряя шаг. Город не любит резких движений. На главной площади уже стоит патруль. Люди выстраиваются в две очереди — мужчины и женщины. Мы расходимся без слов. Я не смотрю на мужчин. Они тоже не смотрят на нас. Так проще. Так безопаснее. Никто не разговаривает громко. Здесь вообще редко говорят громко.       Когда подходит моя очередь, полная темнокожая женщина в белых латексных перчатках проводит меня за ширму. Ткань такая тонкая, что почти просвечивает — скорее формальность, чем настоящая попытка что-то скрыть. Я снимаю куртку, потом свитер. Холодно. — Руки вверх, — говорит врач. Он не спрашивает. Его перчатки холодные, движения быстрые, равнодушные. Он смотрит на экран, не на меня. Я чувствую себя предметом, который проверяют на брак. — Дыши. Я дышу. — Ложись. Я опускаюсь на холодную кушетку. Меня пробивает озноб. — Не двигайся. Я не двигаюсь. Руки в перчатках ощупывают мою грудь — так же, как проверяют сумку на входе. Быстро. Без интереса. Без уважения.       Мне хочется прикрыться, но я держу руки по швам. Здесь это неуместно. Здесь нет «слишком близко». Есть только правильно и неправильно. — Последний половой контакт. Он не смотрит на меня, уже готовый продолжать. — Дата. — За последние три недели: поцелуи. — Касания. — Совместное пребывание в закрытом помещении дольше пятнадцати минут. — Контакт кожа к коже.       Вопросы ложатся один за другим, короткие, рубленые, без пауз. Не как разговор. Как перечень симптомов. — Не было, — говорю я. Он делает паузу, сверяя данные. Не потому что сомневается — потому что таков порядок. — Подтверждено отсутствием зарегистрированных контактов, — произносит он вслух, будто не мне, а системе. Я понимаю: если бы было — он бы уже знал. Здесь не спрашивают, чтобы услышать ответ. Здесь сверяют совпадения.       Он не интересуется, было ли это по согласию. Было ли это важно для меня. Было ли это чем-то, что я хотела бы оставить при себе.       Его интересует только одно — могло ли это передаться дальше. Его перчатки касаются моей кожи, и я чувствую, как исчезает последнее ощущение личного. В Нортон Хилле нет личного. Есть только учтённое и неучтённое. Всё, что может стать источником заражения, перестаёт принадлежать тебе. — Встань, — говорит он. — Не двигайся. Я подчиняюсь. Здесь это называется безопасностью. Врач ставит отметку, не глядя мне в глаза. — Следующий. Я одеваюсь быстро, пальцы дрожат. Всё в порядке. Пока. В Нортон Хилле это слово никогда не означает «навсегда».       Я иду домой другой дорогой. Не знаю зачем. В Нортон Хилле комендантский час не ждёт никого — и любой опоздавший будет непременно замечен. Но я не спешу. Сегодня я хочу пройтись, идти медленно, дышать воздухом и ощущать его холод на коже. Кажется, город следит за каждым моим движением, и я знаю, что каждое отступление от правил — риск.       Холодные касания перчаток всё ещё горят на коже — как память о чём-то, что уже закончилось, но не ушло. Это ощущение меркнет, когда ветер ударяет мне в лицо. Резкий, живой и такой свободный. Я позволяю ему быть ближе, чем кому-либо сегодня.       Прохладно. Последние дни город окутал туман — из-за резкой смены температуры. Ничего не видно. Я вытягиваю руку, позволяя туману скользить между пальцами, как молоку. Город растворяется, теряет чёткие очертания. Мне нравится, как в такие моменты он перестаёт быть таким внимательным.       Туман запутывается в моих вьющихся волосах, оставляя крошечные капли, похожие на жемчуг. Они холодят кожу, но это другой холод. Не тот, от которого хочется сжаться.       Дело близится к зиме. А зима в Нортон Хилле всегда приходит раньше, чем её ждут. Туман скрывает улицы, делая их безлюдными и почти нереальными. Я сворачиваю в узкий переулок, который никогда раньше не замечала. И вдруг - движение. Сотрудник патруля открывает дверь, которой здесь не должно быть. Она скрыта за старым рекламным щитом — выцветшим, почти стёртым. Я замедляюсь. Мне нельзя здесь быть. Я знаю это так же точно, как своё имя.       Но я делаю шаг ближе. Оглядываюсь в поисках камер. Их нет. Этот переулок не просматривается. Туман скрывает мой силуэт, и я продвигаюсь дальше, почти прижимаясь к сырой стене. Жалею, что надела длинную белую юбку — она волочится по грязи. Всё равно.       За дверью — площадка. Ни людей, ни камер. Только бетон и тень. В глубине стоит грузовик. Военный. Я замираю.       Приглушённые голоса. Лязг металла. Шаги. Несколько человек из патруля. Они выглядят иначе. На их лицах противогазы. У одного в руках ружьё. Мне не следовало сюда заходить. Сердце начинает биться быстрее. Я думаю, что сейчас уйду. Что просто развернусь и забуду об этом.       Когда раздаётся звук мотора, я уже прячусь за ящиками, прижавшись спиной к холодному металлу. Я не думаю о грузовике. Не думаю о дороге. Я думаю только о том, что меня не должны увидеть.       Шаги приближаются. Кто-то поднимается внутрь. Я задерживаю дыхание, вжимаясь глубже между ящиками, стараясь стать меньше, тише, незаметнее. Двери захлопываются. В первый момент я думаю, что всё кончено. Что сейчас они откроют кузов. Найдут меня. Назовут нарушителем.       Грузовик вздрагивает. Я жду, что он просто сменит положение. Что его перегонят. Что это внутренняя площадка, служебный выезд, тупик. Но затем пол подо мной начинает медленно двигаться — не вбок, не назад, а вперёд. Я не вижу дороги. Я чувствую это телом.       Город отступает. Слишком плавно. Слишком долго. Холод поднимается от позвоночника вверх. Мы едем не внутрь. Мы едем за стену.