Часть 29

Кабинет утопал в полумраке. Узкие полосы вечернего света пробивались сквозь жалюзи и ложились на гладкую поверхность чёрного стола, на котором не было ничего лишнего: ни бумаг, ни перьев, ни декоративных безделушек. Минимализм, почти стерильный порядок. Только два кресла друг напротив друга и тихий треск камина в дальнем углу. Драко сидел, слегка откинувшись назад, и медленно вращал в пальцах тонкое серебряное перо, даже не осознавая этого движения. Лицо его оставалось спокойным, но напряжение всё ещё жило где-то глубоко под кожей. Напротив него сидел волшебник лет пятидесяти. Седина аккуратно пробивалась на висках, мантия была безупречно выглажена, а взгляд внимательный и холодный, как у человека, который привык разбирать чужие проблемы по пунктам, не испытывая к ним ни малейших эмоций. Он перевернул последнюю страницу древнего пергамента и отложил его на стол. — Что ж, мистер Малфой… — спокойно произнёс он, сложив пальцы домиком. — Могу вас поздравить. Проблем здесь нет. Драко чуть прищурился. — В каком смысле нет? Мужчина позволил себе едва заметную улыбку. — В прямом. Ваш вопрос решается куда проще, чем вы, вероятно, предполагали. Он постучал пальцем по пергаменту. — Этот брачный контракт был заключён во время войны. По всем старым канонам чистокровных союзов: магическое обязательство, заверенное двумя родами и закреплённое кровной печатью. Подобные договоры обычно почти невозможно разорвать… — он сделал небольшую паузу, — если только их не составляли в условиях угрозы или давления. Драко нахмурился. — Вы хотите сказать… — Именно это я и хочу сказать, — спокойно кивнул волшебник. — Контракт был подписан в период активных боевых действий. А это автоматически делает его уязвимым для расторжения. Он подтолкнул пергамент ближе к Драко. — Видите этот пункт? Драко склонился над столом. На старой бумаге тянулись строки сложной юридической магии, вплетённой в рунические формулы. — Любой брачный договор, заключённый во время военного положения, может быть признан недействительным, если одна из сторон докажет, что соглашение было принято под давлением обстоятельств или ради политической выгоды рода. Мужчина слегка развёл руками. — А ваш случай, мистер Малфой, подпадает под это определение практически идеально. Драко медленно выпрямился. — То есть… — То есть достаточно одного вашего официального отказа и подписи со стороны второй семьи, подтверждающей отсутствие претензий. — Волшебник спокойно пожал плечами. — И контракт перестаёт существовать. Драко некоторое время молчал. — И всё? — И всё. В кабинете снова повисла тишина. Годы поисков. Разговоры с адвокатами. Сложные магические схемы. Попытки найти обходные пути. И всё оказалось… настолько просто. Он тихо выдохнул, проводя рукой по лицу. — Честно говоря, — продолжил мужчина, чуть мягче, — меня удивляет, что вы не узнали этого раньше. Драко усмехнулся уголком губ. — Я искал не там. Он действительно искал не там. Пытался сломать договор, обойти его, переписать, найти лазейки в древних формулировках чистокровных обетов. Но правда оказалась банальной: иногда старые магические традиции рушатся не силой… а одной правильной юридической формулировкой. Волшебник аккуратно свернул пергамент и протянул его Драко. — Поздравляю. С этого момента вы свободны от обязательств перед семьёй Гринграсс. Драко взял документ. Пергамент был тёплым на ощупь, словно магия внутри него уже начала гаснуть. Он опустил взгляд на строки контракта. И впервые за много лет почувствовал странную, почти непривычную лёгкость. Будто с его плеч наконец сняли что-то тяжёлое, о существовании чего он даже не всегда задумывался. История с этим браком закончилась. Теперь он был свободен. Разрыв с Гермионой оставался единственным, что по-настоящему мешало ему дышать свободно. Всё остальное, казалось, наконец начало вставать на свои места: контракт расторгнут, давление семьи больше не висит над ним тяжёлой тенью, жизнь впервые за долгие годы перестала напоминать чужой сценарий. И всё же внутри оставалась одна трещина, которая не давала почувствовать облегчение до конца. С этим он ничего не мог сделать. Здесь он был бессилен. Он говорил ей правду. Абсолютную, до неприятного простую правду. Он действительно больше не хотел таких отношений. Слишком долго он жил так, как от него ожидали. С детства он учился подстраиваться: под родителей, под фамилию, под традиции, под чужие ожидания. Нужно было соответствовать, нужно было не разочаровать, нужно было оправдать то, что на него навесили ещё до того, как он успел понять, кем вообще хочет быть. Он привык жить так, будто каждое его действие оценивают. Старался угодить, старался сделать правильно, старался быть тем, кем другим хотелось его видеть. Даже тогда, когда это шло против него самого. Даже тогда, когда было больно. Наверное, именно поэтому он в какой-то момент просто перестал общаться с матерью. Это решение далось нелегко, но другого выхода он тогда уже не видел. Нарцисса не стала утруждать себя криками и угрозами напрямую, она делала куда хуже. Манипулировала традициями, долгом, семьёй, фамилией и даже собой. И каждый раз за этим стояло одно и то же — попытка решить его жизнь за него. Этот проклятый договор был лишь очередным доказательством. Она просто предположила, что он в конце концов смирится. Что проглотит и это. Но он больше не собирался. Он устал так жить. Устал подстраиваться, уступать, терпеть и играть чужие роли. Устал быть человеком, который всем всё время должен. Поэтому в какой-то момент он просто остановился и сказал себе: хватит. И именно поэтому всё, что произошло между ним и Гермионой, оказалось таким болезненным. Он прекрасно понимал, что она не делала это нарочно. Она предупреждала его с самого начала. Говорила, что не хочет никого подпускать слишком близко, что это может закончиться плохо. Он помнил это. Он помнил каждое её слово. Но потом она всё же решилась. Сама. Сделала шаг навстречу. А оказалось, что это были лишь слова. При первой же серьёзной проблеме она поверила не ему. Поверила чужим словам. Причём словам человека, который, по сути, не имел в её жизни никакого веса. Она даже не попыталась его услышать. Не захотела. Он долго прокручивал это в голове и в какой-то момент начал понимать: дело не только в недоверии. Все гораздо глубже. Ей было проще занять позицию жертвы. В этом было что-то привычное, почти безопасное. Когда ты заранее ждёшь предательства, ты словно защищён от настоящей боли. Потому что тогда можно сказать себе: я знала, что так будет. И пока она сама это не осознает… ничего не изменится. Пока она будет бояться, отталкивать, строить вокруг себя этот панцирь из недоверия, она так и останется внутри него одна. Драко медленно выдохнул и провёл рукой по лицу. Он хотел быть рядом с ней. Правда хотел. Хотел помочь, поддержать, вытянуть её из этого бесконечного круга боли. Но он слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие попытки. Она утянет его за собой. А он слишком долго выбирался из собственной клетки, чтобы добровольно возвращаться туда снова. И самое страшное было даже не это. Самое страшное, он знал, что если продолжит так жить рядом с ней, однажды может начать её ненавидеть. А этого он не хотел. Только не с ней.

***

Дверь люкса хлопнула с таким звуком, что эхом прокатилась по всему коридору. Через секунду в гостиную быстрым шагом вошла Пэнси. Она была взбудоражена, щеки чуть порозовели от ветра и эмоций, а в глазах горел азарт, который появлялся у неё, когда она приносила важные новости. — Грейнджер, ты тут? — громко окликнула она, на ходу снимая сумку с плеча. Ответа не последовало. Пэнси нахмурилась, прошла через гостиную и толкнула дверь в комнату Гермионы. Та лежала на кровати на боку, спиной к двери, свернувшись почти в клубок. Даже не пошевелилась, когда Пэнси вошла. Но Пэнси была слишком возбуждена новостями, чтобы сразу заметить её состояние. — Ты просто не поверишь, кого я сейчас встретила! — начала она с порога, энергично заходя в комнату. Она прошлась туда-сюда, размахивая руками, будто снова переживая только что произошедшую сцену. — Мы пошли на закрытый показ новой коллекции, и там… угадай, кого я встретила? Пэнси остановилась посреди комнаты и выжидающе посмотрела на Гермиону. Та не ответила. Даже не повернула голову. Пэнси фыркнула. — Ладно, угадывать ты сегодня явно не в настроении. Асторию Гринграсс! — торжественно объявила она и широко улыбнулась. — И, между прочим, она была не одна. Пэнси снова начала ходить по комнате, жестикулируя всё активнее. — С каким-то очень симпатичным парнем. И они выглядели так, будто явно не просто друзья, если ты понимаешь, о чём я. Она остановилась, повернувшись к кровати, ожидая хотя бы какого-нибудь комментария. Гермиона лежала неподвижно. Пэнси на секунду нахмурилась, но всё равно продолжила, не теряя энтузиазма. — Так вот… мы разговорились. Очень мило, кстати. И я, конечно же, спросила её о Драко и их встрече в Лондоне. И знаешь, что она сказала?! Пэнси даже подалась вперёд, словно собиралась выдать главный секрет. — Оказывается, это она навела его на Морвейна! Именно она! Её отец когда-то был с ним связан, и она сама всё у него выведала. Поэтому они и встречались! Это она дала Драко наводку! Пэнси замолчала. Она ожидала чего угодно: удивления, облегчения, вопросов. Но комната встретила её полной тишиной. Пэнси медленно прищурилась. — Ты вообще меня слушаешь, Грейнджер? С кровати донёсся едва слышный голос. — Это… не важно, Пэнси. Пэнси резко остановилась. — Как это не важно? — недоверчиво переспросила она, делая шаг к кровати. — Почему это? Несколько секунд Гермиона молчала. А потом тихо сказала: — Мы уже поговорили… Пэнси на секунду замерла. — Так вы… помирились? — в её голосе мелькнула надежда. Ответом снова стала тишина. И затем резкий, сорвавшийся всхлип. Пэнси мгновенно оказалась у кровати. Она наклонилась и увидела лицо Гермионы. Глаза покрасневшие, щеки мокрые от слёз, губы дрожат, будто она уже давно пытается сдерживаться. — Боже, Гермиона… — выдохнула Пэнси. Она тут же забралась на кровать рядом с ней и притянула подругу к себе, обнимая крепко, почти по-детски. Пальцы мягко заскользили по её волосам. Гермиона уткнулась лицом ей в плечо. И разрыдалась уже не сдерживаясь. Плечи дрожали, дыхание сбивалось, будто вся боль последних дней, наконец, прорвалась наружу. Пэнси лишь сильнее прижала её к себе, продолжая гладить по волосам. — Всё хорошо… — тихо сказала она. — Всё будет хорошо.

***

Прошло полгода. Сначала время будто тянулось медленно, тяжело, почти вязко. Но однажды Гермиона поймала себя на мысли, что уже не помнит, когда именно всё начало меняться. Вскоре после всех тех событий, Пэнси и Тео решили съехаться. Решение пришло почти внезапно, но выглядело абсолютно логичным для всех, кто наблюдал за ними со стороны. Они купили дом в Нью-Йорке — светлый, просторный, с высокими окнами и небольшим садом на заднем дворе. Дом был современным, но с едва уловимой аристократической строгостью в деталях, как раз в стиле Тео. Пэнси всё так же появлялась у Гермионы без предупреждения, иногда днём, иногда поздно вечером. Тащила её на показы, ужины, закрытые вечеринки, модные презентации, даже на какие-то странные благотворительные аукционы. Иногда Пэнси просто оставалась у неё ночевать, растягиваясь поперёк кровати и рассказывая бесконечные истории из своей новой жизни с Тео. И поэтому поначалу Гермиона даже не заметила перемен. Всё выглядело почти так же, как и раньше. Но однажды вечером, когда они сидели на кухне с бокалами вина и Пэнси в очередной раз начала обсуждать, какой диван они с Тео выбирают для гостиной, Гермиона вдруг сказала совершенно спокойно: — Пэнси… тебе не нужно так переживать за меня. Та подняла бровь. — В каком смысле? Гермиона чуть улыбнулась, глядя в окно. — Тебе пора начать жить своей жизнью. По-настоящему. У тебя есть дом. Есть Тео. Есть планы. А я… — она на секунду замолчала, подбирая слова, — я должна научиться жить одна. Пэнси смотрела на неё долго и внимательно. — Ты не обязана проходить через всё это в одиночку, — тихо сказала она. — Я знаю, — ответила Гермиона. — Но я слишком долго убегала от самой себя. Она медленно выдохнула. — Думаю, мне пора перестать это делать. Пэнси, конечно, сначала сопротивлялась. Она знала Гермиону слишком хорошо, чтобы поверить, что та говорит это без внутренней борьбы. Но со временем всё же приняла её решение. Она стала появляться чуть реже. Не потому, что перестала быть рядом. А потому, что уважала её выбор. И Гермиона была ей за это благодарна. Как и за всё остальное. Тем более что последние месяцы для самих Пэнси и Тео оказались куда более тяжёлыми, чем они могли предположить. Как выяснилось, тёмные договоры с Волдемортом никогда не исчезают бесследно. Когда Тео когда-то заключал с ним Непреложный обет, он был уверен, что условия ясны и прямолинейны. Но Волдеморт никогда не играл честно. Даже тогда. Он оставил Тео… маленький подарок. Проклятие, встроенное в саму структуру обета. И оно начало проявляться только тогда, когда Тео снова начал встречаться с Пэнси. Сначала это были лишь странные сны. Потом вспышки раздражения, беспричинная злость, приступы головной боли, от которых он буквально терял контроль над собой. С каждым месяцем это становилось сильнее. Цель проклятия была простой и жестокой. В какой-то момент Тео должен был либо убить Пэнси в приступе безумия… либо покончить с собой. К счастью, они обратились к колдомедикам вовремя. Лечение заняло месяцы. Исследования, ритуалы очищения, сложные магические процедуры. Но в конце концов проклятие удалось обнаружить и вытащить из него. После этого они начали путешествовать. Сначала просто чтобы выдохнуть. Потом это стало почти привычкой. Каждые пару недель Гермиона получала от Пэнси колдографии: они на пляже где-то в Греции, на яхте у побережья Италии, на шумных ночных рынках в Марокко или на террасах маленьких испанских ресторанов. И на всех фотографиях Тео выглядел по-настоящему живым. Как и Пэнси рядом с ним. Но путешествия были не единственным, чем он занялся. Пережив всё это, Тео неожиданно понял, что больше не хочет быть просто богатым наследником своей фамилии. Он всегда был слишком умным и слишком любопытным для такой роли. Поэтому он начал свой бизнес. Магико-магловский проект — сеть элитных пространств для магов, живущих в магловских городах. Места, где магический мир мог существовать внутри магловского, не привлекая внимания. Клубы, рестораны, галереи, закрытые пространства, защищённые чарами конфиденциальности. Идея оказалась настолько перспективной, что быстро привлекла внимание инвесторов. Теперь Пэнси и Тео всё чаще появлялись не на клубных вечеринках, а на светских приёмах, благотворительных ужинах и деловых встречах. Там они знакомились с потенциальными партнёрами, искали спонсоров и продвигали новый проект. И Пэнси, к удивлению всех, чувствовала себя в этой роли прекрасно. Что касается самой Гермионы, то в тот момент, когда она наконец осталась одна, она решила начать с самого сложного. С честности. Первым по-настоящему серьёзным шагом стало решение обратиться к психологу. Даже не к одному. Она долго обдумывала это и в итоге записалась сразу к двум специалистам: одному из магловского мира и одному из магического. Такое решение сначала показалось ей немного странным, но чем больше она размышляла, тем яснее понимала, что иначе просто не получится. Слишком многое в её жизни было связано сразу с двумя мирами. Магловский терапевт помогал ей говорить о вещах простыми словами. Без магии, без сложных объяснений, без попыток оправдать происходящее судьбой или пророчествами. С ним она училась называть свои чувства прямо: страх, злость, вина, усталость. А волшебный колдомедик помогал разбираться с тем, что обычная психология не могла объяснить: последствия магических травм, проклятий, воспоминаний, связанных с заклинаниями и тем, что она пережила. Постепенно Гермиона начала осознавать одну простую и болезненную вещь. Война не закончилась для неё тогда, когда всё официально закончилось для остальных. Она просто продолжала жить внутри неё. В воспоминаниях. В реакциях. В постоянной готовности ожидать худшего. В недоверии. В том, как легко она верила в предательство и как трудно было поверить в искренность. Слишком многое было связано с магией. С прошлым. С людьми, которые когда-то были для неё всем. Именно поэтому она и решила быть честной до конца. С собой в первую очередь. Каждый раз после сеансов она замечала одно и то же. Постепенно внутри неё появлялась опора. Медленно, шаг за шагом, она начинала смотреть на свою жизнь как будто со стороны. И в этих воспоминаниях всё чаще появлялся он. Драко. История с ним теперь была чем-то вроде шрама. Не свежей раной, но и не чем-то забытым. Иногда она почти не чувствовала его, а иногда достаточно было одного воспоминания, чтобы внутри снова появлялась тупая боль. Но с каждым разговором, с каждым новым осознанием она всё яснее понимала одну вещь. Она была несправедлива к нему. Слишком жестока. Слишком быстра в своих выводах. Слишком готова поверить в худшее. Она вспоминала его слова, его взгляд в тот вечер, его усталость и ту тихую горечь, с которой он говорил. И чем дальше она продвигалась в своей терапии, тем яснее становилось то, что тогда она не хотела признавать. Он был прав. Практически во всём. И от этого понимания становилось одновременно больнее… и спокойнее. Потому что впервые за долгое время она не пыталась убежать от правды. О Драко она больше ничего не слышала. С тех пор как они виделись в последний раз, его имя словно исчезло из её жизни. Никто не упоминал его в разговорах и Гермиона сама не спрашивала. Лишь однажды, почти случайно, она услышала о нём от Тео. Они сидели тогда втроём на кухне у Пэнси, и разговор вдруг зашёл о Париже, о каком-то мероприятии, на которое Тео собирался лететь. И между делом он бросил почти небрежно: — Кстати, Малфой снова туда перебрался. Сказал, что в Нью-Йорке его больше ничего не держит. Гермиона почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Это было больно слышать. И всё же… она больше не винила его ни в чём. Слишком многое за эти месяцы стало ей понятнее. Иногда, поздно вечером, она ловила себя на желании написать ему. Просто открыть телефон и набрать короткое сообщение. Без обвинений. Без объяснений. Просто что-нибудь. Но каждый раз останавливалась. Она знала, что ещё не готова. И знала, что если сделает это сейчас, то всё снова станет сложным, запутанным, болезненным. Поэтому она писала ему письма. И не отправляла. Сначала эта идея показалась ей откровенной глупостью. Один из психологов предложил это упражнение почти буднично, будто это обычная практика. Писать всё, что хочется сказать. Но не отправлять. Однако через несколько недель она заметила странную вещь. После каждого такого письма ей становилось легче. Будто она наконец произносила вслух всё то, что слишком долго носила внутри. Где-то глубоко внутри она всё ещё чувствовала незавершённость их истории. Но больше не пыталась бежать от этого чувства. Параллельно с этим она медленно, шаг за шагом, училась выстраивать свою жизнь заново. Одна. И, к собственному удивлению, начинала получать от этого удовольствие. Ей вдруг надоело всё время жить на чемоданах. Переезжать, менять квартиры, гостиницы, временные пространства, будто у неё нет места, куда она может по-настоящему вернуться. Она поняла, что хочет дом. Не в буквальном смысле особняка или фамильного поместья. А просто своё пространство. Место, где всё принадлежит ей. За время жизни с Пэнси она накопила достаточно денег. Работа, съёмки, рекламные контракты, сотрудничество с брендами — всё это приносило куда больше дохода, чем она когда-то ожидала. Поэтому однажды она просто купила квартиру. Небольшую, но очень светлую. В старом доме в Нью-Йорке с огромными окнами и кирпичными стенами. Пространство было почти пустым, когда она впервые вошла туда, но именно это ей и понравилось. Там было место для новой жизни. Параллельно она всё глубже уходила в работу фонда. Теперь, когда её жизнь немного стабилизировалась, она могла посвятить этому больше времени и сил. И результаты не заставили себя ждать. Со временем работа фонда стала занимать в её жизни всё больше места. Когда-то это начиналось как небольшая инициатива, почти импульсивная попытка сделать хоть что-то полезное после того, что они все пережили. Но чем глубже Гермиона погружалась в эту работу, тем яснее понимала: война закончилась только на бумаге. Для сотен людей она продолжалась каждый день. Фонд, который она создала, занимался помощью тем, о ком почти никто не хотел вспоминать. Людям, чьи жизни были разрушены последствиями тёмной магии. Тем, кто пережил проклятия, пытки, потерю близких, потерю памяти или рассудка. В первые месяцы после открытия фонда она даже не ожидала, сколько таких людей существует на самом деле. Они жили тихо, незаметно, часто в изоляции, потому что общество предпочитало не смотреть на их боль слишком долго. Фонд оплачивал лечение у колдомедиков, финансировал исследования последствий тёмных проклятий и помогал тем, кто годами не мог вернуться к нормальной жизни. Особенно тяжёлой темой стали жертвы Круциатуса и Империуса. Многие из них внешне выглядели совершенно обычными людьми, но внутри были сломаны настолько, что не могли ни работать, ни строить отношения, ни просто спокойно спать по ночам. Гермиона хорошо понимала, о чём идёт речь. Именно поэтому в фонде появилось ещё одно направление — психологическая помощь. Она настояла на том, чтобы рядом с колдомедиками работали специалисты по ментальному здоровью, как из магического мира, так и из магловского. Для многих волшебников сама идея разговаривать о травмах казалась странной и непривычной, но постепенно люди начали приходить. Особое место в работе фонда занимали дети. Дети, оставшиеся сиротами после войны. Дети авроров, погибших на службе. И даже дети тех, кого когда-то называли пожирателями смерти. Гермиона знала, что эта тема вызывает больше всего споров, но была уверена в одном: дети не должны платить за ошибки своих родителей. И если кто-то должен был начать менять это отношение, то почему не она. Фонд рос быстрее, чем она могла предположить. Появлялись новые партнёры, спонсоры, благотворительные мероприятия. Иногда ей приходилось выступать перед людьми, объяснять, убеждать, доказывать, что помощь тем, кто пережил тёмную магию, — это не слабость общества, а его сила. Иногда это утомляло. Гермиона часто ездила на встречи, переговоры, благотворительные вечера. Иногда выступала перед людьми, рассказывая о проектах фонда. И каждый раз, когда она видела, что их работа действительно помогает кому-то начать жизнь заново, внутри появлялось тихое, спокойное чувство. Впервые за долгое время она чувствовала, что движется вперёд. Не убегая. На одно из благотворительных мероприятий фонда он пришёл неожиданно. Зал был заполнен людьми, тихо звучала музыка, официанты разносили бокалы с шампанским, а Гермиона только что закончила короткую речь о новом центре помощи, который они собирались открыть. Она как раз спускалась со сцены, когда краем глаза заметила знакомый силуэт у дальней стены. На секунду ей показалось, что она ошиблась. Но когда мужчина повернулся к свету, сомнений не осталось. Это был Гарри. Она остановилась почти машинально. Несколько мгновений просто смотрела на него, будто пытаясь убедиться, что он действительно стоит здесь, среди гостей, а не является странной игрой памяти. Они не виделись с того самого суда. Внутри нее всё ещё жила обида, не такая острая, как раньше, но всё же ощутимая. Однако месяцы работы с психологами научили её не убегать от подобных встреч. Гарри на секунду замялся, будто не был уверен, имеет ли право подойти, но всё же сделал несколько шагов навстречу. — Привет, Гермиона, — тихо сказал он. Она смотрела на него внимательнее, чем, возможно, следовало. Гарри выглядел уставшим. Под глазами пролегли тени, а в выражении лица появилась осторожность, которой раньше в нём почти не было. — Привет, Гарри, — ответила она спокойно. Некоторое время они стояли в неловкой тишине, пока шум зала будто мягко не отодвинул их разговор на второй план. В итоге они вышли на небольшую террасу. Там было тише, и холодный вечерний воздух помогал немного привести мысли в порядок. Гарри первым нарушил молчание. Он рассказал ей, что произошло после суда. Оказалось, что всё это дело почти стоило ему карьеры. После того, как всплыли детали расследования и его роль в происходящем, Министерство едва не лишило его должности. И только вмешательство Кингсли спасло ситуацию. Министр открыто сказал, что Гарри слишком много сделал для страны, чтобы закончить службу таким образом. Это было решение на грани. Рона, конечно, уволили сразу. Теперь он помогал Джорджу в магазине. Гарри говорил об этом спокойно, но Гермиона заметила, как он чуть сильнее сжал перила террасы, когда произносил имя бывшего друга. — Мы почти не общаемся, — добавил он спустя паузу. — Даже Джинни… она тоже отдалилась от него. Сказала, что не ожидала от Рона такого поступка по отношению к тебе. Гермиона слушала молча. Это было странное чувство, слышать обо всём этом спустя столько времени. Будто она наблюдала за чужой историей со стороны. Гарри повернулся к ней. В его взгляде не было привычной уверенности. Только усталость и тихая, искренняя вина. — Я понимаю, что ты, скорее всего, не захочешь снова со мной общаться, — сказал он осторожно. — Но… я надеюсь, что хотя бы когда-нибудь ты сможешь меня простить. Гермиона смотрела на него несколько секунд. А потом мягко улыбнулась. — Я давно простила тебя, Гарри. Он слегка удивился. — Правда? — Правда, — кивнула она. — И, возможно, однажды мы действительно снова сможем стать друзьями. Она сделала небольшую паузу. — Но давай не будем торопить события. Всему своё время. Гарри тихо выдохнул, будто впервые за долгое время позволил себе расслабиться хотя бы немного. Разговор с Гарри оказался для неё неожиданно важным. Когда он ушёл с мероприятия, растворившись среди гостей, Гермиона ещё какое-то время стояла на террасе. Нью-йоркский воздух был прохладным, внизу тянулись огни улиц, и впервые за долгое время внутри неё появилось странное ощущение лёгкости. Будто с её плеч сняли ещё один слой брони. Она даже не сразу осознала, насколько тяжёлой была эта броня. Сколько лет она носила её на себе. Сначала после войны, потом после предательства, после суда, после разрыва. Каждый раз добавляя новый слой защиты, чтобы больше никогда не оказаться уязвимой. И вот теперь один из этих слоёв тихо исчез. Гермиона медленно выдохнула и на секунду прикрыла глаза. В голове, как это часто происходило в последние месяцы, снова всплыли слова, которые она когда-то услышала от Драко в их последний вечер. Она помнила их почти дословно. «Никто, кроме тебя, не сможет помочь тебе… Это сможешь сделать только ты сама.» Тогда эти слова звучали почти жестоко. Как приговор. Как окончательная точка. Но со временем их смысл начал меняться. Они больше не казались ей холодными или безжалостными. Напротив, в них была странная честность, которую она раньше просто не могла принять. Теперь она понимала. Никто действительно не может прожить твою жизнь за тебя. Никто не может вытащить тебя из собственных страхов, если ты сама за них держишься. Ни друзья. Ни любимые люди. Только ты. И постепенно эти слова стали для неё чем-то вроде тихой мантры. Она вспоминала их после тяжёлых разговоров с психологами, после бессонных ночей, после дней, когда старые воспоминания снова пытались затянуть её назад. Каждый раз они возвращали её к одной простой мысли. Она сможет справиться. Сама.