9. Метка в отражении

Она вырвалась и убежала так стремительно, что закружился воздух, впустив в оранжерею поток холодного, чужеродного воздуха. Невилл не стал её удерживать. Он стоял неподвижно, прислушиваясь к быстрым, отдаляющимся шагам по каменному полу коридора, пока они не затихли вдали. Всё прошло именно так, как он задумал. Контроль. Безжалостная, точечная демонстрация силы. Он разрушил её хитрость, обернул её против неё же самой и поставил на место самым унизительным для неё способом — показав, что её оружие (её красота, её сексуальность) в его руках может быть обращено против неё. И что он способен желать, но на своих условиях. План сработал на все сто процентов. Он должен был чувствовать удовлетворение. Чистую, холодную победу. И он чувствовал её. Где-то глубоко внутри, там, где жила стальная решимость, с которой он руководил отрядом, сражался и выживал. Она больше никогда не посмотрит на меня свысока, — пронеслось в голове. Но по мере того как адреналин спадал, а тишина оранжереи вновь обволакивала его, Невилл осознал, что чувствует не только это. Он медленно провёл рукой по лицу, потом взглянул на пальцы. На подушечках остались едва заметные следы — не помады, а чего-то другого. Духи? След от её кожи, которая пахла холодными цветами и чем-то дорогим, чуждым его миру земли и зелени. Его взгляд упал на старое, слегка запотевшее зеркало, висевшее у раковины, где он мыл руки после работы. Он подошёл ближе. В отражении он увидел себя: взъерошенные волосы, рубашка слегка помята там, где её цепляли её тонкие пальцы, лицо серьёзное, даже суровое. И на его губах, на углу рта — чёткий, малиновый отпечаток. Её помада. Её метка. Он не стал сразу стирать её. Застыл, рассматривая. Этот яркий, почти вызывающий след на его теле казался невероятно интимным и в то же время дерзким. Знаком вторжения. Но чьего? Её? Или его собственного? Ведь это он переступил черту, он начал этот опасный танец. Что-то зашевелилось внутри. Не жалость. К черту жалость. Она заслужила каждый миг этого унижения, планируя отнять у него волю. Да, он был даже жесток. Он дал ей не просто отпор, а показал, каково это — быть желанным так властно и безоговорочно, и тут же лишил этой иллюзии, обнажив холодный расчёт. Но это «что-то» было иным. Это было… любопытство. То самое жгучее, захватывающее любопытство, которое он испытывал, когда впервые вживую видел растение, известное ему только по учебникам. Когда после долгих теоретических выкладок наконец чувствовал под пальцами текстуру его листьев, вдыхал его истинный, не описанный в книгах аромат, пробовал каплю нектара. С Пэнси было так же. Он знал её по «каталогу» — высокомерная слизеринка из богатой семьи, холодная, ядовитая. А сегодня он ощутил её текстуру: бархат платья под ладонями, шелковистость кожи на шее. Уловил её истинный аромат — не только духов, а страх, замешательство и… отклик. Дикий, искренний, неконтролируемый отклик её тела. Он «попробовал» её реакцию. И она оказалась сложной, многогранной, опасной. Не такой, как в его чёрно-белых представлениях о мести. И теперь им овладело желание исследовать дальше. Чисто научный интерес, конечно. Чтобы понять механизм. Чтобы довести начатый урок до конца. Чтобы… чтобы увидеть, что скрывается за этим холодным фасадом, когда он будет методично, шаг за шагом, разбирать его на части. Была ли там только испуганная, злая девочка? Или что-то ещё? Пройти мимо и забыть было бы безопаснее. Разумнее. Но новый Невилл — тот, что прошёл через огонь и выжил, — уже не боялся опасностей. Он научился с ними управляться. И эта… эта новая, сложная «особь» в его поле зрения представляла собой уникальный исследовательский вызов. Он наконец поднёс край полотенца к губам и стёр красный след. Но образ его не исчез. Он подошёл к своему рабочему столу, взял листок пергамента и перо. Писал недолго, но обдумывая каждое слово. Оно должно было звучать не как вызов, не как насмешка, а как спокойное, неотвратимое продолжение. Как факт. «Амортенция — для слабаков, Паркинсон. Настоящие чувства растут медленнее, но корни пускают глубже. Полагаю, вчерашнее «практическое занятие» было для тебя неожиданным. Обещаю, в следующий раз мы сосредоточимся на ботанике. Твои успехи по предмету по-прежнему оставляют желать лучшего. Жду тебя завтра после ужина. Оранжерея №3.» Ни угроз, ни прямых слов про произошедшее. Только деловой тон и железная воля, стоящая за приглашением. Она могла не прийти, конечно. Но он сомневался, что она сможет отказаться. Страх, гордость, любопытство — что-то из этого заставит её прийти. И тогда… тогда он продолжит своё исследование. Он аккуратно сложил записку, сунул её в карман. Отправит утром с школьной совой. Невилл вернулся к своим «Лунным зевакам». Но сегодня его пальцы, обычно такие точные и чуткие, казались чуть менее сосредоточенными. В теплице теперь витал новый запах — не только земли и зелени, но и тревожный, сладковатый след её помады и холодных духов. И этот запах, как он понимал, уже стал частью экосистемы его мира. Теперь предстояло выяснить, опасен ли он, или же под этой ядовитой оболочкой скрывается что-то, способное к неожиданному, странному цветению.