Часть 1: Дипломатический узел

***

      Фонтейн, как всегда, играл в театр. Сегодня его сценой был величественный Дворец Мермония, а пьесой — «Саммит послов после бури». Слишком вычурное название для попытки заштопать дыры, пробитые в политической карте Тейвата после череды скандалов, войн и инцидентов с участием Фатуи. Повод был весомый: установление общего протокола о магических артефактах и границах влияния после инцидента с «Сердцем бога» в Мондштадте.               Воздух в зале был густым от духов, лжи и шампанского. Зеркальные стены множили блеск хрустальных люстр и фальшивые улыбки дипломатов. Здесь был весь мир: чопорные аристократы из Сумеру, хитрые купцы из Ли Юэ, молчаливые наблюдатели из Инадзумы и, конечно, Фатуи. Их алые акценты на мундирах выделялись, как капли крови на снегу.              Чайльд подпирал колонну с видом человека, которому до смерти скучно, но который чертовски хорошо умеет это скрывать. Он медленно натягивал перчатку, а его взгляд — пустой и водянистый, как талый лед, — лениво сканировал зал. Ссылка из Снежной была закономерным итогом его наглости: стоило лишь разок слишком активно «напроситься» на спарринг к Дотторе, чтобы проверить на прочность его новые игрушки, и Царица предпочла услать одиннадцатого с глаз долой. Эта миссия пахла бумажками и дешевым этикетом, чистейшее наказание. Теперь вместо лязга стали и славной драки его ждал дипломатический фуршет. Скука смертная, если не знать, где искать лазейки.              Его «добыча» обнаружилась у фонтана с мелюзинами: барон Эдгар фон Гунтер собственной персоной. Эмиссар из Мондштадта выглядел именно так, как и подобает человеку его статуса — тучный, с лоснящимся лицом и пальцами, намертво вцепившимися в бокал. Судя по багровому отливу щёк, фонтейнское вино в барона входило куда активнее, чем дипломатические тезисы.                    Для Тартальи этот раздутый индюк был инструментом — тем самым ключом, который должен был провернуться в замке после того, как Фатуи знатно наследили в Мондштадте. Одна подпись Гунтера под меморандумом — и международная изоляция Снежной начнёт трещать по швам. Оставалось лишь выбрать момент, чтобы аккуратно (или не очень) надавить на нужные рычаги, пока этого не сделали другие.              А «другие» уже здесь. Его взгляд на мгновение задержался на группе у оркестра. Сепаратисты «Вольного ветра» — радикалы из Мондштадта, считавшие любой контакт со Снежной предательством, они приехали под видом торговой делегации. Тарталья знал их главаря в лицо: сухопарый фанатик со шрамом через глаз. Его люди уже трижды пытались сорвать переговоры в других регионах, сегодня они явно что-то замышляли. Но анализ прервался, когда в главные двери вошла она. Люмин.              Тарталья почти не узнал её. Он привык видеть путешественницу в походном платье, с развевающимися на ветру золотистыми волосами и решительным взглядом. Сегодня перед ним была другая версия. Облегающее вечернее платье цвета морской глубины с золотыми вышитыми волнами по подолу и молочным шёлком на корсаже. Разрезы по бёдрам, практичные и в то же время дразняще откровенные. Высокие шпильки, от которых походка стала другой — не полётной, а кошачьей, скользящей. Белые чулки с кружевом угадывались под разрезами. Волосы были убраны в элегантную причёску, открывая хрупкую линию шеи, ключиц и неожиданно высокие, благородные скулы. Она выглядела как драгоценность, за которой приставили самого опасного охранника — её саму.              Рядом порхала Паймон в крошечном смокинге, сбивая с толку официантов вопросом, где можно найти канапе с солнечной ящерицей.              Люмин не улыбалась — здесь это было бы лишней тратой сил. Её взгляд, пустой и холодный, как свет далеких звезд, короткими рывками прошивал толпу: угрозы, запасные выходы, случайные лица. Тарталье не нужно было гадать, зачем она здесь. Этот почерк, эту сосредоточенную тишину вокруг неё он узнал бы из тысячи — Люмин вышла на работу.              «Интересно, — подумал Тарталья, уголок его рта дрогнул. — Так вот как выглядит знаменитый защитник Мондштадта на официальном приёме. Великолепно. И смертельно опасно».              Его размышления подтвердились, когда он увидел, как барон Гунтер, заметив Люмин, оживился и поманил её к себе. Магистр Джин, действуя в обход официальных каналов, лично попросила Путешественницу присмотреть за своим дипломатом на нейтральной территории. Зная репутацию Люмин, та не могла отказать, тем более что Джин, возможно, чувствовала неладное.       Люмин приблизилась к Гунтеру — три шага, не ближе, — замерев в той обманчивой расслабленности, за которой всегда следует бросок. Скользнула взглядом по Тарталье и даже не задержалась. Ни искры, ни узнавания. Для неё он сейчас был не больше, чем часть архитектуры, какой-нибудь резной карниз или неудобно стоящая ваза. Холодно, чисто, по-деловому.       Это его задело. И развеселило.              «Отлично, — мысленно усмехнулся он. — Начнём игру».              Оркестр заиграл вальс. Первые пары вышли на паркет. Тарталья оттолкнулся от колонны, его путь лежал к барону Гунтеру, а значит — прямо через бдительную, одетую в шёлк и кружево преграду по имени Люмин. Она была чертовски хороша в этом наряде, но Тарталья видел не складки платья, а то, как мастерски она прячет под ними зубы. Игру он решил начать с козырей: с комплимента её оружию, которое так старательно пытались выдать за часть дамского туалета.              Среди гостей главарь «Вольного ветра» старательно изображал винного торговца, но распоряжения, которые он едва слышно раздавал своим людям, походили скорее на приговоры, чем на предложение дегустации. Его тени уже начали медленно расползаться по залу, растворяясь в толпе.              Дипломатический узел затягивался. И в его центре оказались двое, чьи клинки уже не раз скрещивались, а теперь им предстояло сойтись в танце, куда более тонком и опасном. Бал только начинался.             

***

      Фонтейн в этот раз пах свежей полировкой, воском и той удушливой пудрой, которой знать присыпает свои гнилые обещания. Дворец Мермония был ловушкой — чересчур вылизанной, многослойной и тошнотворно блестящей. Люмин здесь не отдыхала. Она стояла на посту, кожей ощущая фальшь: каждый аристократ с бокалом в руке казался ей заточенной спицей, которую просто до поры до времени прячут в складках дорогого бархата.              «Три главных выхода. Пять запасных, включая балконы. Шестнадцать официантов, двое несут подносы неестественно уверенно — вооружены. Оркестр… безопасен. Потенциальные угрозы: группа у фонтана в зелёных акцентах — слишком много смотрят по сторонам. И… он».              Её взгляд, методично сканировавший зал, на долю секунды зацепился у высокой мраморной колонны. Тарталья.              Он стоял, прислонившись, с видом человека, которому всё немного скучно. Но Люмин знала эту позу, видела хищную, пружинистую готовность в его теле — так замирает зверь, прежде чем одним рывком преодолеть дистанцию. Его смокинг был идеален — тёмно-синий, почти чёрный, он сидел на нём безупречно, подчёркивая ширину плеч и узость талии. Руки в тёмно-бордовых шёлковых перчатках, которые…              Люмин заставила себя резко отвести взгляд, тепло неожиданно прилило к щекам.              «Это просто перчатки. Кожаные были бы практичнее. Шёлк скользит. Никакой практической пользы», — мысленно отчитала она себя. Но образ почему-то не выветривался: изящные пальцы в тонком шёлке, который, наверняка, был приятным на ощупь… Она мысленно встряхнулась. «Сконцентрируйся, Люмин. Он — Фатуи. Он — опасность. Просто… немного другая категория опасности».              Она перевела внимание на свою цель — барона фон Гунтера. Магистр Джин лично попросила её об этой услуге, голосом, в котором смешались усталость и беспокойство. «После истории с «Сердцем»… доверия мало. Он может быть мишенью, поэтому стань его глазами и щитом, Люмин. Только ты». Отказать такому было невозможно.              Паймон, копошащаяся рядом в миниатюрном смокинге, хихикнула:       – Смотри-ка, Люмин! Тарталья, вон там! Выглядит… ну, как настоящий дипломат! Или как актёр, играющий дипломата, – в её голосе звенело любопытство, лишённое пока настороженности.              – Не отвлекайся, Паймон. Запомни лица из мондштадтской «торговой делегации». Они слишком нервные для торговцев вином, — тихо отозвалась Люмин, занимая позицию в трёх шагах от Гунтера. Она встала так, чтобы видеть и барона, и подходы к нему, и ту самую колонну на периферии зрения.              И тут предвестник начал движение: плавно, неспешно, но с неумолимостью течения, чей путь вёл прямо к ним. Люмин внутренне напряглась, пальцы непроизвольно сжались в легчайшем намёке на кулак, спрятанный в складках платья. Он остановился перед ней, и его улыбка была ослепительной и совершенно фальшивой для тех, кто не знал подлинного, азартного оскала в бою.              — Какая неожиданная и прекрасная встреча, Путешественница, — его голос был бархатным, игривым. Глаза, те самые синие бездны, скользнули по её платью с оценивающей медлительностью, от которой по спине побежали мурашки. — Фонтейнский портной явно вдохновлялся тактикой ближнего боя. Разрезы для манёвра, корсет не стесняет дыхания при броске, шпильки… о, шпильки — это гениально. Классическое оружие, замаскированное под утончённость.              Он видел её доспехи. Это было одновременно раздражающе и… лестно? Нет, опасно.              — Тарталья, — кивнула она холодно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ваши познания в моде столь же специфичны, как и в боевых искусствах.              — А как же! — он приложил руку к груди, и свет люстры блеснул на шёлке перчаток. Люмин поймала себя на том, что следит за этим движением. — И то, и другое — искусство формы и функции. Но позвольте заметить… — он сделал шаг ближе, ровно настолько, чтобы его шёпот стал слышен только ей. — Ваша сегодняшняя форма куда интереснее той, в которой мы обычно имеем удовольствие… обмениваться любезностями.              В его словах не было привычной плоской насмешки или вызова, напротив, был интерес, настоящий, любопытствующий. И что-то ещё, тёплое и неуловимое, что заставило её сердце сделать не вовремя странный, сбивчивый толчок.              «В нём что-то изменилось. Или это просто ещё одна маска?»              — Моя «форма», как вы выразились, предназначена для выполнения обязанностей, — парировала она, встречая его взгляд. В глубине этих синих озёр не было сегодня привычного безумного блеска битвы. Был… расчётливый, пристальный интерес. Как будто он разглядывал не противника, а сложную, увлекательную головоломку. — Надеюсь, они не включают в себя попытки сорвать дипломатическую миссию Мондштадта.              — О, не беспокойтесь, — он откинул голову, и его смех прозвучал искренне. — Сегодня я здесь исключительно как дипломат. Миротворец, если хотите. Даже Царица велела быть… сдержаннее.              Он сказал это с такой театральной скорбью, что у Люмин едва не сорвалась улыбка.              — Тогда, возможно, вам стоит направить ваше дипломатическое рвение к барону, а не к его охране, — сухо заметила она, жестом указав на Гунтера.              — Всему своё время, — Тарталья улыбнулся, и его взгляд снова пробежал по её причёске, остановившись на обнажённой линии шеи. — Но признаюсь, охрана сегодня настолько ослепительна, что затмевает объект охраны. До скорого, путешественница. Надеюсь, следующий наш обмен любезностями будет столь же… изысканным.              Он отдал ей лёгкий, почти неуловимый поклон — какой-то интимный, — и направился прочь, растворяясь в толпе, оставив после себя странное, тревожное тепло в воздухе и навязчивый образ шёлковых перчаток на сильных, ловких руках.              Люмин выдохнула, не осознавая, что затаила дыхание.              — Ух, — прошептала Паймон, вынырнув у неё из-за плеча. — Он сегодня… какой-то другой. Или это я проголодалась и мне кажется?              «Нет, не кажется», — подумала Люмин, следя за его спиной, пока он не скрылся из виду. Что-то действительно изменилось. И эта перемена была куда опаснее, чем его открытая враждебность, потому что против врага у неё был готовый набор действий. А против этого… этого нового, неуловимого, почти любопытствующего Тартальи у неё не было плана.              И это заставляло её быть настороже вдвойне. Сердце, однако, продолжало настойчиво стучать, словно пытаясь напомнить о чём-то, что она не хотела признавать даже перед собой.