шипы на ошейнике на моей шее

— Алло… Привет, это […]. Как ты? Я знаю, что в последнее время стало не до того, но… ты понимаешь, что столько сидеть взаперти нельзя? Тебе нужно выбираться наружу хотя бы раз в месяц… — … — Алло? Ответь, пожалуйста… Ты не можешь всю жизнь просидеть в четырёх стенах… — … — Молчание это далеко не самый лучший вариант, знаешь ли… — … — Хорошо. Как будешь готов, перезвони.

Я принимаю всё близко к сердцу и раздуваю из мухи слона, Я возглавляю фанбазу фантазий и фанбазу рыдания до утра, Я имитирую нормативность, форматирую сам себя, Я образовываю формальность, изничтожая подложку, под кожей, вскрывая гнойник из господ и вельможей. День ото дня.

Зеркальная поверхность никогда прежде не ощущалась настолько враждебной и чужеродной; на меня глядел не человек, а осунувшееся нечто, что ещё немного подавало признаки жизни. Календарь около зеркала застыл на этом злосчастном дне: 19 мая; именно с тех пор я не видел ни света фонарей, ни ночного городского неба, ни улицы в принципе. Город за окном, казалось, даже не заметил моего отсутствия; впрочем, не заметил он и смены флага, что вздымается ввысь на здании администрации. Ряды людей в форме проходили через улицы; взгляд упал на часы: 6:00 — точно по расписанию. Над городом горел яркий рассвет, что из окон моноквартир окраины казался блёклым и ужасающим своей неизбежностью закатом.

Положим, что верность себе стала чуждой, сухой, неприемлемой, И что ответственность за слова теперь — тяжкий груз, Скажем, сердце может стать выемкой, Отложим навеки признание и войдём во страдания вкус.

Замо́к не поддался с первого раза, и я, чертыхаясь, практически вылетел из квартиры, напугав несчастную кошку, забежавшую в подъезд. Улица встретила меня незабываемым чувством свободы и одновременно ощущением некой сдавленности, от которой я на секунду поёжился. Я шёл медленно, размеренно, будто вновь обучаясь ходить после недель затворничества. Мой взгяд упал на дорогу, направлению к центру, в котором когда-то кипела жизнь. Я вздрогнул, проходя мимо вооружённой охраны, что теперь патрулировала улицы каждый час. Некогда популярные лавки с фермерскими продуктами теперь были заброшены, аллеи пустовали, не слышался детский смех и народный гул, не слышалась жизнь; город будто бы вымер.

Я отвечаю на сообщения лишь советом лечения, я отвлекаюсь на дуновение ветра, на стены, на трение, Я признаю, что влечение непокорно, и по совету моему же требует безотлагательного лечения, перелопатить ощущения и на самые бойкие, стойкие, на те, что обладают рвением,

Надеть ошейник, с шиповником. Будто на пса, а слова теперь — лишь Собачий лай. С репейником и шипами, заварить ромашковый чай для успокоения жжения. В груди. (Прости…)

Зазвонил телефон. — Это снова […]. Надеюсь теперь ты мне хоть что-нибудь ответишь? — Я вышел на улицу. — … Оу. Оу. Я… Я даже не знаю, радоваться этому или нет… Ну… как тебе? — Странно. Я никогда не видел город м-м… таким. Никогда. — Теперь это наша «реальность»… Всё хорошо? — Хорошо? Просто замечательно! Единственный раз, когда я вышел на улицу за месяц, обернулся почти полной катастрофой… Я… Я… — Прости, что я сказал тебе выйти… Я правда не хотел, чтобы ты… — Нет, это ты прости… Мне… мне просто правда… страшно… Понимаешь? — …Понимаю. Хочешь зайти ко мне? — … Дыхание перехватило, во рту пересохло и на секунду на меня нахлынули воспоминания месячной давности; к моему ужасу показалось, что прошло уже несколько лет. — …Очень. Короткое слово, в котором смешалась горечь и радость, грусть и счастье; любовь. На глазах выступили слёзы. — Жду. Приходи поскорее, пожалуйста… Я пошёл. Я побежал. Сквозь колоннады нового дворца и колонны полицейских, сквозь некогда пышный и живой центр, лишь на секунду задерживая взгляд на эшафотах, сквозь дым заводов, заполнивший фруктовые сады и свозь фавелы, по до боли знакомой дороге, к тебе. Знакомый дом, знакомый, уже давно въевшийся в память адрес, невероятно отвратительный цвет двери и не менее отвратительный писк дверного звонка. Три нажатия. Дверь открылась на удивление быстро, будто бы ты стоял под ней и ждал. Ты действительно стоял и ждал. Пара секунд прошла в немом зрительном контакте и нерешительности. В следующий момент я практически запрыгнул на тебя, сбивая с ног и заключая в объятия. — Я… скучал… — по щекам предательски потекли слёзы и я, пряча лицо, обнял тебя ещё крепче. — Очень скучал. — Я тоже. — Твоё дыхание было сбитым, руки сжали меня до боли и я ощутил влагу на твоих глазах. Я не помню сколько мы так просидели, не помню, как заснул, не знаю, как ты поднял меня на руки и отнёс на кровать, не знаю как ты сжимал мою руку, когда мне снилось что-то плохое… Я знаю только то, что когда я проснулся, ты был рядом. Тогда показалось, что это было всё, что нужно.

Прости, что я ощущаю все те ощущения лишь к тебе; для твоего же блага нам стоило бы прекратить общение, но честно: жизнь летит в кювет, а значит, я не прекращу ни за что и осталось лишь на коленях, до коления, просить у тебя прощения и искать самому себе отмщения,

И давать никогда вновь не влюбляться в тебя обет.

Нас разбудил грохот. Выла сирена, город сотрясался, будто бы началась война, повсюду громыхали взрывы, человеческие крики разрывали тишину и спокойствие; слышались выстрелы. — Что происходит? — Протест. Ходили слухи, что революции быть, но… я не думал, что всё зайдёт настолько далеко… — И что теперь будет? — Я не знаю. Но нам точно не стоит выходить на улицу… Я лишь беззвучно кивнул. Часы казались вечностью, а грохот всё не утихал. Еда была пресной и безвкусной. За окнами горели пожары, чувствовался терпкий запах пороха и слезоточивого газа; ночь наступила внезапно, пытаясь окутать мраком сотрясающийся и светящийся от огня город. — Я пойду спать. — Я пока что… подожду. Не хочется спать… — Хорошо. Не сиди долго… Твоя улыбка, едва ощутимое прикосновение к руке и твой мимолётный взгляд заставили сердце пропустить удар. Я просидел так несколько часов, смотря в окно, на звёзды и на частые вспышки, которые, должно быть, были столкновениями протестующих и военных. Я подошёл к тебе; ты спал, неспокойно и ворочаясь. — Прости меня, пожалуйста, прости… — я прошептал, проведя рукой по твоим волосам. Я посидел около тебя примерно с полчаса, гладя тебя по голове, но затем, подталкиваемый всё новыми и новыми взрывами, вышел на улицу. Я не мог сидеть дома, только не сейчас, только не прятаться, только не зарывать голову в песок вновь, когда город разрывает противостояние свободы и закона, когда он трещит по швам и в вертикаль новой власти въедается злостным протестом народное ополчение. Светало, а столкновения продолжались; я проходил мимо толп народа, оглядываясь по сторонам, пытаясь разобраться в вакханалии, воцарившейся на улицах; повсюду слышались взрывы, крики раненных протестующих, непрекращающийся вой сирены, собачий лай и лязг военной техники. Мой город погрузился во мрак, смог окутал его, пожрал со всеми жителями и медленно, методично переваривал, изничтожая идею свободы изнутри. Я пробегал мимо таких знакомых и родных ранее мест, мест, что превратились теперь в развалины былого величия. Мне казалось, что это было вчера; я вспоминал, как я впервые увидел тебя, как, смущаясь, подошёл и заговорил; как стал для тебя очень многим; и как ты стал для меня всем.

***

Мне не повезло появиться в конце восстания. Протестующих взяли в окружение, сжимая круг всё больше и больше. Сирена постепенно стихала, смог рассеивался, а над городом нависала ещё сильнее тоталитарная и жестокая новая власть. Последнее, что я слышал, были крики боли и выстрелы, пролетавшие около тел и пронзающие их. Последнее, что я видел, были безликие шлемы равнодушных военных, покрытые кровью невинных людей. Последнее, что я представил — твоё умиротворённое и такое родное лицо.

Мы останемся в грязи лежать

Потухнувшим факелом, среди Разбитых идей. И оскал революций, Стагнаций, иллюзий сожрёт безжалостно нас. Под грузом миллиона восстаний Трещит дихотомии каркас. И двуединость града промозгло, Громоздко откроет газ.

Свободу забыв и любовь запретив,

Отплатит нам власть и враз Угарим мы безмолвно в душевном Раздрае и в отсутствии страсти

От колких фраз.