Часть 2

Мявкина прижала Вишню к холодной каменной стене склада. В её руке блеснули маленькие стальные зажимы с цепочкой. Без слов, одним жестоким движением, она защелкнула их на сосках Вишни. Резкая, огненная боль заставила ту вскрикнуть и выгнуться, но хватка в волосах была неумолима. — Тише, — голос Мявкины обжёг шепотом. — Это всего лишь начало. Боль быстро переплавилась в тугую, невыносимую волну жара, сконцентрированную в двух точках. Вишня металась, но Мявкина лишь дёрнула за цепочку, связывающую зажимы, — новый укол огня, новый стон, застрявший в горле. Она ощупала тело Вишни, нашла кожаный корсет в её рюкзаке — часть её прежней, сломанной жизни. Надела его на неё, затягивая шнуровку так туго, что дыхание стало коротким и прерывистым, а грудь выставилась вперёд, отягощённая зажимами. Потом был кнут. Не плётка, а короткий, жёсткий хвост из чёрной кожи. Первый удар опустился на бёдра Вишни со свистом. Она зарычала, впиваясь пальцами в стену. Второй — ниже, по нежной коже под ягодицами. Боль была яркой, чёткой, очищающей от всего, кроме этого момента. Мявкина вела её по лезвию, где агония становилась экстазом. Каждый удар заставлял тело Вишни пылать, а зажимы на сосках отзывались встречной, резонансной болью. — Проси, — приказала Мявкина, проводя кончиком кнута по вздрагивающему животу. — Пожалуйста... — выдохнула Вишня, и это было чистым поражением и триумфом. Только тогда Мявкина бросила кнут, резко развернула её и пристегнула к уже надетому корсету наручники, намертво скрепив руки за спиной. Она толкнула Вишню на колени. Вид её — затянутой, связанной, с алыми полосами на коже и сталью, впивающейся в грудь, — был настолько совершенен, что у Мявкины перехватило дыхание. Она одной рукой держала её за цепочку зажимов, направляя, а другой освободила себя от одежды. Дальше не было медлительности. Была ярость и голод. Мявкина использовала её рот, грубо, властно, держа за цепь как за поводок, контролируя каждый вдох, каждый стон. Вишня захлёбывалась, слезами, слюной, унижением, которое было слаще любой ласки. Когда её отстранили, она, почти без сознания, упала грудью на пол, и зажимы болезненно вдавились в каменную пыль. Мявкина вошла в неё сзади, одной рукой всё так же держа за цепь, другой вцепившись в её скованные запястья. Это было не соединение, а завоевание. Каждый толчок отдавался огненной пульсацией в зажатых сосках, каждый стон вырывался наружу вместе с дыханием. Когда волна накатила на Вишню, это было не падение, а взрыв — беззвучный, сотрясающий всё тело спазм, в котором смешалась вся боль, весь позор и вся непостижимая благодарность. Мявкина, почувствовав конвульсии внутри, с рыком последовала за ней, вонзив зубы ей в плечо, оставляя последнюю, самую глубокую метку. Она отцепила зажимы. Прилив крови к освобождённым соскам был новой, почти шоковой волной чувствительности. Мявкина расстегнула наручники, развязала корсет. На теле Вишни остался полный отчёт об их встрече: красные полосы от ударов, следы от зубов, тёмные круги на груди, отпечатки наручников на запястьях. Она смотрела на них не с ужасом, а с каким-то тупым изумлением. Мявкина притянула её, уже без жестокости, просто крепко обняв. Их сердца бились в бешеном, несогласованном ритме, постепенно замедляясь. — Моя, — снова прошептала Мявкина, но теперь это звучало не как угроза, а как факт. Вишня, прижавшись окровавленным плечом к её груди, молча кивнула. В этой жестокой ясности было больше правды и покоя, чем во всём, что было до крушения.