Часть 2. Ревность.

      Елисея коробит, бомбит и подташнивает. Скрывать истинные чувства ему никогда не удавалось, и Наташка, видя недобрый взгляд и препарируя таким же, за локоть придерживает, не давая с места сдвинуться. — Терпи, — шипит кошкой рассерженной. — Он нам бабки просто так давать будет, это тебе не из своего кармана сыпать. — Да лучше из своего, — в недовольстве он подруге не уступает, еще и глазами зыркает.       Ярослава над столом склоняется, кудрявые пряди из хвоста выпадают и лицо перекрывают. Она улыбается застенчиво, будто и не она вовсе, а потом смеется игриво.       У Королева контроль в задницу летит, и он рычит раненным зверем. — Елисей, — шикает Натусик.       Да он лучше из своего кармана будет сыпать и сыпать, только бы прекратить этот… ебантизм. Совсем они ебанулись, дуры две? — Сама бы пошла, раз умная такая! — Я не могу, — Сапрыкина губы надувает, в бок его пихая: — Писюшек узнает, закопает! — А то, что я знаю — норм, да? — его возмущению уже даже предела нет, так и тянет по головам всех шибануть, ее на плечо закинуть и умчаться далеко. И надолго.       Чтобы у этого бизнес-партнера весь запал на чужую грудь пялиться прошел. Гандон! — А ты перетерпишь, — отрезает Наташа. — Помни, что это — ради бизнеса! — Хуизнеса. — Не будь ребенком. — Хуенком. — Блять, Елисей! — Хуисей.       Ярослава голову поворачивает, улыбку с лица стирает и настороженно брови вверх приподнимает. Одним взглядом заткнуться и не отсвечивать просит, пока ее партнер (по бизнесу, сука) за ручку берет и что-то вдохновенно в уши льет.       Убить его, что ли? — Я на пределе, — серьезным тоном предупреждает о конкретных последствиях Королев. — Вот еще раз он взгляд ниже шеи отпустит — и конец.       Натусик с мрачным видом его всего оглядывает и ругается. Не шутит же. И зачем они его с собой взяли? — Иди в жопу, — говорит напоследок, а потом к столу переговоров идет, тут же внимание перехватывая.       Ярослава пару минут поддерживает разговор, а потом незаметно выскальзывает, к нему направляясь. — По какому поводу истерика? — Руки на груди складывает и отчитывать начинает.       Но у него уже красные пятна перед глазами, ярость и желание себе присвоить, как и должно быть.       Потому что она — Ярослава Олеговна, Яся, любимая, единственная, неповторимая, взрывоопасная, непредсказуемая, яркая, лучшая, — только его. — Он на тебя пялился, — выдавливает сквозь зубы. Так бы и затопал ногами, доказывая неправильность происходящего, но он вроде как взрослый и ответственный.       И не желающий понимать, почему она до сих пор не признает это «мы». — Он нам рекламу делает за копейки, Елисей! — возмущается Ярослава, руками всплескивая. Так и говорит: что за детский сад, Королев, привыкай делиться, мир не вертится вокруг тебя.       Он зубами скрипит, потому что его мир как раз таки вертится вокруг одной конкретной особы. А та саму возможность отрицает. — Прекрасно, — припечатывает напоследок. — Желаю удачи в рекламе.       Разворачивается, подошвой тяжело по полу шаркает, и уходит, не собираясь оглядываться. Хоть раз поймет, как была неправа, или опять все шишки ему? *** — Извинения обычно приносят в таинственной, романтичной обстановке… с розами, шампанским и в красивом белье на тело, которое после душа и масел блестит загадочно, обещая все… — Так, Сапрыкина, — перебивает Ярослава резко. — Ты или по делу говори, или к Писюше своему проваливай!       Натусик обиженно в динамик фыркает, но прекращает издеваться. Знает же, сучка, что у них ничего третью неделю не происходит, и издевается! Вот ведь… с Андрюшей — два сапога пара. — Или ванну расслабляющую с аромасвечами. — А варианты типа: помириться и поговорить, а не валить и трахать, рассматриваются? — насмешливо выходит у нее, но это же ужас! За каким хером вообще к ней обратилась? — Ага, — издевательски-обиженно заявляет Наташка. — Ты поэтому третий час у школы мечешься, чтобы и поговорить, и помириться. Дура! Да он тебя за одно только выражение тоски на лице простит и на ручках до дома дотащит. — Я на машине. — Да ему насрать! — А мне — нет, — отрезает Ярослава. — Короче, подруга, это бред какой-то. Я домой поехала, а то как идиотка здесь сижу. Фефилов уже три раза мимо прошел. Случайно. Четвертый вон собирается. Я тут как посмешище… — Как посмешище ты, когда единственного, кто твою заебистость терпеть готов, нахрен посылаешь, Ясь. А сейчас ты просто признавшая свою вину девушка, — авторитетно отвечает Натусик. — И не рыпайся, если он учудит. — В каком смысле? — Ты ему гордость задела, мамзель, ему надо ответочку бросить, что так нельзя. Терпи. Все, целую, вечером сообщение скинь, как все прошло. У меня Писюша пришел.       Писюша у нее. Супер.       У нее писюши уже три недели нет, вот и бесится. Королевич какой-то слишком ранимый, когда не надо.       Она его прежде и на три буквы посылала, и в чс кидала, и дверь перед носом захлопывала, и к Матрешкиной вон в койку отправляла, — так ни обиды, ни злости. Просто изворачивался и обратно приходил. Пятый всадник апокалипсиса.       А тут, видите ли, гордость была задета. Самоуважение пострадало. Возревновал, маленький.       Ярослава фыркает, себя виноватой почему-то чувствует и смело выходит из машины. Звонок на всю округу раздается, и она ко входу топает, чтобы Королевича своего перехватить и подзатыльников навешать. Своего. Какая вы тоже собственница, когда не надо, Ярослава Олеговна!       Еще и не пишет, блин. — О, Ярослава Олеговна, — первым ее замечает Кузнецов, тут же рот надувая, чтобы какую-нибудь подлость бросить. Пес шелудивый.       На внимательный взгляд Королева натыкается и тут же сдувается, делая вид, что вообще не здесь, не ищите. — Елисей, можно тебя на минуту? — ей неловко и затылок любопытно-внимательные взгляды препарируют.       О них полгорода уже знают, чешутся и не собираются отставать. А они — плюсом — сплетни вот подкидывают. С ссорами этими пустыми. — Не могу, Ярослава Олеговна, — нагло заявляет Королев, Матрешкиной охуевающей руку на плечо закидывает и лыбится. — Я в рекламе не ас, вам по-другому адресу. — Офигел? — мрачно отвечает она, руки на груди складывает и одним взглядом все круги ада обещает. — Не-а, — смелости ему не занимать. Как и тупости. Договорится же. — Это всего лишь бизнес, Ярослава Олеговна. Мы с Юлькой вон тоже бизнесом думаем заняться, да, Юль?       Матрешкина себя вот вообще неуютно чувствует, отстраниться пытается, но он тут же обратно притягивает и подмигивает всем разом.       Лопаткин незаметно пытается камеру включить, чтобы потом хохотать, и Ярослава впервые задумывается, а не шанс ли это… Отвяжется, может?       Пусть вон с Матрешкиной своей бизнесы мутит. А сама хоть выдохнет и в депрессии пару месяцев полежит. Слишком много событий. — О, неужели? — Ярослава руками всплескивает, типа: ура, аплодисменты. — Я так за вас рада! Прекрасный выбор, Королев. Я пойду тогда… у меня тоже сегодня бизнес намечается. Всего хорошего, ребятки.       Она свое «ребятки» покровительственным тоном выделяет, чтобы ни у кого сомнений точно не осталось, и с радостью за его мимикой наблюдат. Не научился еще контролировать себя, малыш, она то в этой профессии не первый год.       У Елисея улыбка исчезает и взгляд напряженным делается. — Какое еще «сегодня»? Натусик ничего по этому поводу не… — Ах, тебе Натусик все рассказывает, да? — елейным тоном перебивает она. Вот Сапрыкина, вот гадина! Влезет же и не признается. — Так это она про ваш бизнес говорила, а у меня собственный. Не переживай так, Королев, и на твоей улице будет праздник. С Юлей. Удачи!       И ручкой на прощание машет, чтобы сомнений в «удаче» у него точно не осталось. Хочет еще сразу два средних пальца обрушить, но в руках себя держит. Не дождется, осел, не на ту напал.       Малолеток своих дрессировать будет. — Ясь, — орет, что-то окружающим бросает резкое и парням руки жмет. — Ясь, подожди!       Она ускоряется, чтобы двери быстрее захлопнуть и последнее слово за собой оставить. — Яся, — Елисей у нас мальчик пробивной и настойчивый, не сдается — следом двигает, и вся школа за их догонялками с дохуя-осознанным видом наблюдает.       Как обычно: Королев и его заебы.       Маргарита Павловна прямо через окно их крестит, чтобы ушли поскорее и не смущали общественность.       Валечка хихикает, за шторой прячась. Ей Настя в общих чертах проблему обозначила. — Да пошел ты, — бросает Ярослава, запинаясь о собственную ногу, и уже лететь собирается.       Он хватает, к себе прижимает и дышит загнано. — Ты в порядке? — Отвали, Королев, — брыкается и вырывается, но ему ваще фиолетово. Он у нее — таран. Штурм. Противоядерная броня. — Вообще, если по человечески, это я обижаться должен, — заявляет бесхитростно, руками облапывает, якобы на повреждения проверяя, и в глаза сумрачно смотрит. — Ты ему улыбалась! — А ты Матрешкину лапаешь, я же не истерю! — Истеришь вообще-то. — Это я так радуюсь, что ты отвалишь! — Верю. — Так отваливай уже.       Елисей хмурится, по сторонам смотрит: народ шаг вперёд делает, жадно прислушиваясь, и в машину тащит. — Не отвалю. — Отвалишь. Тебе вон как с Матрешкиной нравится обниматься! — Не нравится, — упрямо впихивает ее и дверь тут же захлопывает. — А я говорю — нравится! — А ты много говоришь, но мало думаешь, — они друг на друга как два заправских кота смотрят, которые колбасу не поделили и передрались. Только победителя ни из кого не вышло. — Ты чо там из себя строил? — А чтобы до некоторых дошло, как это «приятно», когда твой любимый человек тебя нахрен не замечает, — орет в ответ, эмоции свои, за три недели накопленные, выплескивает. — Я его прибить хотел, а потом и тебя, за это идиотское «бабки»! — Слушай, Отелло, я ему просто контракт подала на подпись, кон-т-т-ракт, — рычит. Руки чешутся, чтобы лицо его смазливое расцарапать. — А ты как истеричка побежал! — Это ты — контракт, — передразнивает, корчась в попытке уязвить. — А он — нихрена не контракт! Запал, мразь, даже не скрываясь. Ты почему ему не сказала, что занята? — А я что — занята? Ты же к Матрешкиной бизнес строить свалил, вот и пиздуй! — Сама пиздуй!       Диалог не клеится. Ярослава отворачивается, на камеру Лопаткина натыкается взглядом и звереет. — Да катись ты, — нервы сдают окончательно, когда она его выпихивать начинает.       Теперь уже Королев брыкается, не собираясь насиженное место покидать ни в какую. Щас, чтобы опять три недели по ночам в потолок смотреть? Ищите дурака! — Не покачусь, — отвечает уверенно и цинично, а потом в поцелуй затягивает. — Только с тобой. — С Юлечкой катись, — советует, дыхание в порядок приводя. Вот пиявка какая — присосется, и у нее мозги в жижу растекаются.       Елисей как на дуру смотрит, все еще к себе прижимая. Ему эти разговоры про Матрешкину поперек горла стоят. — Извини, — отвечает, на свою половину откидываясь. — С ней — перебор. — Прости, я его на место должна была сразу поставить, — ничуть не покривив душой, с облегчением признает вину. Как и хотела изначально, с самого утра карауля.       Королевич улыбается. Снова целоваться лезет, но тут уже она во всеоружии в живот бьет и обратно отправляет: — Дурак совсем? — по лбу еще напоследок припечатывает. — Палятся все. — Завидует мне. — Повадки мартовского кота самоустраняй, — командует Ярослава. — Пока домой едем.       Он молчит, но улыбку стереть с лица не может. Парадоксальный человек. С обычными партнерами, которые далеки от бизнеса, но близки к горизонтальному положению, они бы друг другу это еще пару недель припоминали. Потому что больше бы рядом находиться не смогли.       Ярослава сразу отношения разрывала, нахрен посылая. Обида изнутри каленым железом все выжигала.       А Королевичу улыбнуться удалось, и она тает, как подросток. — Ясь, я тебя люблю, — вздыхает тяжело он, наклоняется и в шею дышать медленно начинает. Паразит такой. — И скучал очень. — Я тоже, — сквозь зубы выходит, потому что агрессию куда-то вылить надо, и вот совсем это все уже не агрессия. — Сядь на место, пожалуйста. — Возбуждаю? — Вымораживаешь!       Елисей обратно падает, ржет в голосину и одним взглядом дает понять, что уроки на сегодня вот вообще не закончились. Хорошо, что умудренная Наташка Ваську к себе утащила.