Лед и Пламя. Когда сгорает рассвет

В тексте опять опечатка И грязные руки не спрятать перчатками Время уходит и часики мчат Они тихо стучат и я чувствую чакрами как Как падший король, на мне тысячи глаз и я чувствую рой их Всю боль я спою и охватит истерика В холоде вечности ждёт моя Керриган

𓆩 灯 Пламя 灯 𓆪

      

      Закрытые веки надолго лишили Саске возможности читать в ней то, что не поддавалось логике, но именно это и заставляло всё остальное — стены, углы, неоновые отблески на кафеле — казаться несущественным, как будто реальность здесь держалась исключительно на её неподвижном теле. Он хотел бы убедить себя, что причина происходящего кроется в банальном истощении, но взгляд всё равно натыкался на другую правду: на её шею, где тускло темнели следы от его рук. — Ответь, — произнёс доктор Хасира. Он не торопил, давая возможность соврать красиво. — Почему она в таком состоянии?       Саске молчал. Лёгкое движение плеч, поворот корпуса — не к нему, а в сторону стены. — Она вела себя… неадекватно. Стала опасной, поэтому мне пришлось вмешаться.       Он знал, насколько плохо это звучит. И всё равно повторил бы. Потому что настоящую формулировку Хасира не должен был услышать. Опасной Айрин стала не для тех, кто был поблизости. Опасной — для него самого. И теперь, глядя на то, как её грудная клетка почти незаметно поднимается под тканью, он не мог избавиться от ощущения, что что-то осталось незавершённым, кроме собственного бегства.       Хасира не стал оспаривать. Он долго молчал, наверное, взвешивая, стоит ли верить этой урезанной версии событий, но в итоге промолчал, дав позволение не углубляться, чтобы сохранить остатки достоинства. Но Саске уже не держался за эту иллюзию. Всё, что когда-то казалось чётким, давно размылось. Рядом с ней исчезал контроль, исчезали причины, оставались только действия, которых он не мог объяснить даже себе. И воспоминание — то, от которого хотелось отвести взгляд, но не получалось.       Внутри ещё оставался отклик. Иначе бы он не отвёл глаза в сторону, когда бинт на её теле сбился ниже ключицы, обнажая тонкую полоску кожи, которую не следовало видеть никому, тем более ему. Не стал бы задерживаться взглядом на груди, которую уже воспринимал иначе. И не напрягся бы так, будто тело, лежащее перед ним, вновь было готово двигаться.       Вязкая тишина лаборатории едва не загустела до зуда в ушах. Хасира шумно вдохнул, будто возвращая себе право на звук. Саске расправил плечи, остановив поток воспоминаний.       Седые волосы учёного прилипли ко лбу, губы были сжаты в напряжённую линию, и когда он откинулся назад, тяжело проводя ладонями по лицу, Саске заметил, как побелели костяшки его пальцев.       Монитор продолжал отсчитывать биение сердца Айрин, ровное и упрямое. — Ты знаешь, для кого создавали то вещество, которое её спасло, Учиха Саске? — без лишних предисловий спросил он. — Оно не предназначалось для неё. Оно разрабатывалось для тебя.       Напряжение на мгновение исказило выражение лица Учихи, будто внутри что-то осело на дно и больно стукнулось о внутренние стены. Где-то на границе сознания назревала опасная мысль, но он не стал её пускать дальше. — Его создали, чтобы Орочимару смог получить идеальное тело, способное регенерировать. Материалом послужили клетки Сенджу и… твои.       В первый раз Саске хотел, чтобы слова просто пролетели мимо. — И что это меняет?       Хасира наклонился к терминалу, пролистывая таблицы с тем азартом, с каким одержимый выискивает доказательства собственной теории. — Её организм изначально отверг вещество, — произнёс он, нахмурившись. — Девушка боролась. Сильно, долго. Буквально на клеточном уровне. А теперь... — на короткое время его голос оборвался, и тишина вновь начала расползаться. — Теперь всё иначе.       Саске повернул голову к монитору. Показатели стабилизировались. Сердцебиение — уверенное, размеренное. Как будто не было ни борьбы, ни её постоянного, пугающего стремления к разрушению.       Теперь в Саске сложилось осознание — всё, что он чувствовал, начиная с момента, когда Айрин вновь открыла глаза, подчинялось одной, до абсурда простой причине. Хасира сделал несколько шагов к койке. Взял крошечную ампулу, капнул жидкость на запястье Айрин, и та вздрогнула. Её рука едва шевельнулась в сторону, будто даже в бессознательном состоянии тянулась туда, где стоял он. — Что ты с ней сделал?       Хасира молча убрал ампулу, взглянул на Саске так, будто хотел что-то сказать но передумал. — Я проверил, осталась ли реакция. Она придёт в сознание в ближайшее время, — лаконично бросил он. — Но каким будет эффект, предсказать невозможно.       Слишком сильно. Он сжал руки так, будто это могло остановить то, что с каждой секундой выходило из-под контроля, хотя давно уже знал, что никакие усилия не помогут вернуть ту ясность, за которую раньше держался как за единственную точку опоры.       Саске не мог понять, в чём именно заключается то притяжение, которое обостряется рядом с ней, но точно знал, что оно никогда не было логичным. Всё, что раньше можно было заглушить расчётом, больше не поддавалось управлению. Ни холод, ни выдержка не спасали, когда Айрин оказывалась близко. Она меняла его быстрее, чем он успевал это отследить, и делала это не потому что хотела власти, а потому что уже существовала в нём как часть чего-то более глубокого.       И возможно, дело было даже не в ней, а в том, кем он становился рядом с ней — непредсказуемым, странно зависящим, жаждущим, чтобы это желание перестало быть односторонним. И тогда уже не имеет значения, кто из них раньше пытался удержаться за дистанцию, потому что сейчас границы стёрлись, и теперь сложно было сказать, стремится ли Саске сбежать от этого ощущения или просто не готов его признать.

      ***

      Двадцать четыре часа назад.       Вторая веха их движения на восток, туда, где, по утверждению Орочимару, ещё оставались те, кто не растерял способности разбираться в природе той мерзости, которая теперь текла в венах Айрин. Это не было заданием и не носило признаки формальной миссии. Ни Саске, ни остальные не получили приказа. Всё, что происходило, уже давно перестало нуждаться в указаниях сверху.       С момента пробуждения не прозвучало ни одного слова. Ожидаемое «восстановление» стало безнадёжной ложью, а время вокруг неё напоминало грязную воду, в которой слипались лица, жесты, воспоминания. Саске не пытался считать дни, потому что каждый новый день не рождался, а тлел в собственных обломках, и числам уже не было места в том месте, где всё подчинялось непроходимому ощущению чужой агонии, медленно и безотказно засасывающей и его самого.       Он смотрел на неё и видел пустоту.       Не пустоту, которую можно заполнить, а полное отсутствие того, что раньше связывало их, как бы он ни хотел это признавать.       Акихико тоже не продержался. Тот, кто казался несгибаемым, оказался без сознания, едва Айрин сделала первый сознательный вдох. Его чакра рвалась, как старое покрывало на ветру, но Саске не нашёл в себе сочувствия. В этом месте, среди этих стен, жалость была роскошью, на которую нельзя было тратить силы.       Всё его внимание поглотила только она…       Хирука, измученная до полусмерти, металась от одного к другому, будто пытаясь удержать обоих от окончательной гибели. А Саске ненавидел себя за каждый момент, когда ему приходилось узнавать о состоянии Айрин не напрямую, а через чужие, фальшиво-спокойные слова.       Каждый раз, когда Хирука говорила отчётливо слышимое "вроде стало лучше", он уже знал правду и это становилось очередной петлей на шее. И каждый раз Саске ненавидел этот момент заранее. Ещё до того, как она открывала рот.       Когда Учиха пришёл к Орочимару, тот уже ждал его, в фирменной насквозь фальшивой позе, какой обычно встречают нежеланных гостей. Но Саске не дал ему ни слова. Он просто сел, прямо, как вбил бы клинок в пол, и молча смотрел на него, пока воздух не стал натянутым до предела. Только тогда сказал: — Восточный комплекс. Ты говорил, там есть тот, кто работает с нестабильными формами этого вещества. Он ещё жив?       Орочимару позволил себе лёгкий кивок. — Жив. — и сделал паузу. — Ты действительно решил взяться за это сам?       Саске не потрудился ответить. Он просто поднялся, и этого было достаточно, чтобы Орочимару не стал задавать лишних вопросов.       Выбор сопровождения был очевидным. Суйгецу знал, когда наступает тот редкий момент, где шутки должны закончиться, а Карин обладала способностью чувствовать чакру лучше любого сенсора.       Когда они пришли за ней, Айрин будто бы вынырнула из мутной воды обратно в действительность, но только для того, чтобы снова отвернуться от неё. Пальцы, тонкие, с прозрачным и неестественно чистым покрытием на ногтях, судорожно вцепились в рукав Хируки.       Саске не стал ждать, когда она осознает, кто рядом. Не потратил ни слова, ни жеста. Просто подошёл, сорвал её руки с чужой ткани и потащил за собой, забирая из этого ядовитого болота, где уже не росло ничего живого. Она сопротивлялась, каждый вдох нёс в себе немую ярость, но он не отпускал.       Ненависть Айрин оказалась ничем рядом с тем, что вырывалось наружу в нём самом. Глинистая тропа почти вся ушла под траву, оставляя после себя только выжженные клочья теней, растекающихся по пересохшей поверхности в тяжёлом зное, который, казалось, даже ветер больше не мог обуздать.       Суйгецу, плетущийся сзади, бездумно вертел в ладони флягу, время от времени подбрасывая её в воздух, желая этим заглушить раздражение. Он хмыкнул и лениво бросил через плечо: — Если я начну расплываться по дороге, ты хоть предупредишь? Или опять промолчишь, как всегда, Учиха? — Осталось меньше половины. Двигайся, — ответил Саске с той же механикой, с какой Айрин продолжала идти рядом. — А ты хоть представляешь, куда ведёшь? Или твой Шаринган теперь чисто декоративный?       Саске перевёл на него взгляд. Кулак медленно сжался на рукояти катаны, как будто тот отвечал за него. Суйгецу лишь фыркнул, больше не настаивая. Там, где проходила граница их маршрута, даже сарказм терял смысл.       Карин шла сбоку. Пальцами приподняла очки, сместив их на лоб, щурясь сквозь вязкую до удушья атмосферу и на Айрин, чьё движение становилось всё более шатким. — Она сама делает себе хуже, — процедила сквозь зубы Карин, не скрывая раздражения, но и не пытаясь им управлять.       Иногда, когда Айрин начинала сбиваться окончательно, Карин бросала на Саске взгляд, в котором сквозило явное сомнение в его праве вести её дальше. Но он не реагировал. Даже не поворачивался в её сторону.       Ему и самому было трудно уловить тот момент, когда злоба и подозрение к ней, ставшие почти ритуальными, начали трансформироваться во что-то другое, менее рациональное. Теперь он просто не мог не замечать Айрин, даже если ему очень хотелось.       Она выглядела так, словно всё человеческое было выжжено до основания. Казалось, Айрин потеряла способность воспринимать окружающее, даже когда солнце било в глаза, когда ветви шлёпали по лицу, она не реагировала. Иногда её плечи вздрагивали. Это была не усталость и не слабость, а остаточная дрожь чего-то, что всё ещё боролось внутри.       С того самого момента, как Айрин пришла в сознание, она не позволила себе ни одного взгляда в его сторону, ни одного жеста, ни единого слова. Она шла как часть пейзажа — выжженного, которому не имело значения, кто идёт рядом: Саске, Карин или призрак, забытый под слоем пепла. Её пальцы то и дело отстранялись, как будто любое прикосновение к краю его плаща было сродни ожогу, и всякий раз, когда ткань всё же касалась её — пусть случайно — тело вздрагивало, будто от боли.       Тропа сузилась, зажатая между высохшими корнями и поросшими мхом валунами. Вынужденная близость не оставляла выбора: плотнее шаги, плотнее воздух. Её плечо задело руку Саске — настолько легко, что кто-то другой, возможно, и не заметил бы. Но не она. И не он.       Резкое напряжение пронеслось по её фигуре. Пальцы, стиснувшие пояс, побелели, дыхание сбилось на выдохе, а шаг запнулся, будто в попытке отмотать движение обратно. Этот едва различимый сбой, странный и дестабилизирующий, почти спровоцировал Саске. Захотелось поймать её за запястье, удержать, заставить говорить. Просто, наконец, разобраться: зачем она делает это с ним и с собой.       Но Саске не сделал ничего.       Остался в шаге, в тени, в ожидании, которое тянулось уже слишком долго. Одно было очевидно: Айрин приложила все усилия, чтобы вычеркнуть его из своей действительности.       Когда солнце, облизав вершины мертвых деревьев, потекло вниз к горизонту, превращая их тени в уродливые, длинные пятна на выжженной земле, расстояние между ними сократилось до нескольких шагов. Саске все же позволил себе заговорить, будто сам факт приближения требовал слов, иначе мир вокруг нее рассыпался бы в прах: — Если станет хуже, предупреди.       Ни единого признака, что она услышала. Только лёгкий поворот головы, и волосы, чуть вздрагивая, медленно соскользнули по плечам. Всё.       Позади, как всегда не вовремя, вспыхнуло раздражающее трение. Карин, по обыкновению, не могла спокойно пройти даже мимо ветки, если на ней сидел Суйгецу. Тот покачивал фляжку в руке и разглядывал отражение в крышке, как будто пытался убедить себя, что он красивее, чем есть. — Хватит таращиться, урод! — выкрикнула она в сторону Суйгецу, который крутил крышку так, словно примериваясь, не использовать ли её в качестве метательного снаряда. — Расслабься. Просто считаю секунды до того, как ты начнёшь визжать так, что глухие перепугаются. — Ещё слово, и я выпарю из тебя всё дерьмо вместе с водой, в которой ты барахтаешься, — процедила Карин, наклоняясь вперёд, словно готовая вцепиться.       Ухмылка, ползущая по лицу Суйгецу, была не столько весёлой, сколько раздражающе самодовольной: — Прямо эротично звучит. Повтори ещё раз.       Карин скривилась с таким отвращением, будто он только что предложил ей выпить из фляжки. Ещё секунда и завязалась бы очередная ссора, громкая, мерзкая, как всегда. — Замолчите. Последние кости, что я видел, были свежими.       Короткий взгляд Саске, тяжёлый настолько, что воздух стал гуще, чем туман в болотах, прервал всё до первого звука. Карин замолчала. Суйгецу нахмурился и сделал шаг назад, не доходя до открытого вызова. Только Айрин, словно изолированная от всего происходящего, двигалась вперёд с прежней скоростью — будто знала: любое замедление станет точкой невозврата.       Они шли ещё час, до тех пор, пока ночной холод не прорезал сумерки тонкими иглами. Вечер затаился над лесом, густым, прилипчивым, как дурные мысли. Облака опустились так низко, что казались частью ветвей. Суйгецу, споткнувшись о корень, выругался, хрипло и зло, бросив короткий взгляд на Саске, как будто тот был виноват во всех проклятых тропах мира. — Мы теперь, значит, существуем без сна, еды и чёртовых остановок? — он оттолкнул ветку, оставив за собой шлейф влажных капель. — Может, сразу сдохнем и сэкономим время?       Карин сдавленно фыркнула, не глядя: — Если ты опять застрянешь посреди тропы, даже твой труп тащить не стану.       Саске уже замедлил шаг, отстранённо прищурился, скользя вниманием по едва заметному движению в стороне — по тому, что сдвинуло его молчаливый фокус. Айрин стояла у дерева, ладонью опираясь на ствол, будто удерживала себя от падения. — Полчаса. Не больше, — коротко бросил он.       Река встретила их молчанием. Поверхность, чёрная, как внутренность колодца, не отражала ни лиц, ни неба. Айрин опустилась у самого края, её одежда почти касалась воды. Рука неуверенно скользнула по поверхности, не столько чтобы прикоснуться, сколько чтобы сбросить с кожи что-то лишнее, мешающее дышать. Она не поднимала головы. Волосы скрывали лицо, но Саске, стоявший неподалёку, не пытался отвлечься на других. Карин шуршала чем-то у подножия дерева, Суйгецу царапал землю ботинком, перебирая камни.       Весь фон обесцветился, растворился в ритме, где важным оставалось только одно движение у воды.       Он подошёл бесшумно. Остановился на шаг позади. Не потому, что не хотел приближаться — скорее, потому что знал: любое лишнее действие может разрушить равновесие, которое и без него держалось на изломе. Тишина за его спиной замерла, Карин замкнулась в настороженной тени, Суйгецу сделал вид, что не замечает.       Саске присел, оставив катану рядом. Из-за ворота в ладонь скользнул тонкий металл — кулон, с незаметным сколом, отражающий дрожащий свет угасающего дня.       Айрин подняла голову, и даже не пришлось объяснять, что это. Она знала. — Он был всё время при мне.       Пауза затянулась. Её голос, когда всё же прозвучал, был резким, выжатым: — Оставь себе.       Она отвернулась. Не демонстративно, не обиженно, как будто его присутствие больше не имело значения. Но Саске смотрел. Долго. Без эмоций. Просто вчитывался в очертания её плеч, в бледность щёк, в то, как под кожей дрожит чужая боль, которую никто не просил разделять.       Рука дернулась сама. Он коснулся шеи, раздвинул пряди, проверяя не столько пульс, сколько сопротивление. Под пальцами горячая, сбивчивая частота, не совпадающая с её спокойствием. Она вздрогнула, но не отпрянула. И Саске заговорил: — Быстрее, чем утром. Придётся сократить маршрут.       Айрин резко выдохнула, тяжело, будто что-то внутри сорвалось с места. — Ты дышишь неправильно, — сказал он, приближаясь. — Я покажу.       Его ладонь скользнула ниже, к рёбрам. Он не просто касался — чувствовал. Вёл дыхание. Подстраивал его под свой ритм, оставляя тепло там, где кожа была особенно чувствительной. Айрин не сопротивлялась. Ни телом, ни звуком. — Почему ты... — в голосе хрипота, губы дрогнули, — так чертовски осторожен?       Она резко приподнялась на локтях. Лицо оказалось ближе, чем стоило бы. Пальцы нашли его щёку, скользнули, как будто хотели запомнить — не забыть. В движении было что-то зыбкое, не до конца осознанное. И если бы момент продлился ещё чуть-чуть, всё могло бы закончиться… иначе.       Карин громко и театрально чихнула.       Шорох. Раздражённый вздох. И реальность с грохотом вернулась обратно. — Сырость проклятая, — пробурчала она, натянуто. — Если нас не убьют, так мы сами передохнем от воспаления лёгких.       Айрин будто внезапно осознав происходящее, резко отпрянула, неловко отступив назад, пока лопатками не упёрлась в сырую кору ближайшего дерева. Пальцы соскользнули по мху, ступни пошли подломом, и только остатки воли удержали от падения.       Саске приблизился без пауз, как будто каждое её колебание заранее было им рассчитано. Одна рука легла на основание черепа, другая крепко прижала за плечо, не позволяя снова потерять опору. — Лихорадка, — констатировал он, будто это было очевиднее, чем то, что она дышит. — Это… не заразно. Хотя, быть может, тебе не стоит стоять так близко.       Движение, которым она попыталась вырваться, не заслуживало даже усилия. Реакции Саске хватило, чтобы не позволить ей отклониться ни на дюйм. Айрин стала дышать неровно. Лёгкие хватали воздух с отчаянной жадностью, будто что-то внутри начало тонуть, не находя выхода. — Сюда, — сказал он и повел её, чуть потянув за короткие волосы, заставляя шагать вперёд, будто на поводке.       Карин, застывшая у края оврага, не сделала ни шага за ними. Лицо застыло, но в глазах стояла слишком очевидная невозможность вмешаться.       Спуск в узкую лощину оказался скорее погружением в гниющий каркас леса. Сырые корни торчали из земли, будто намеренно мешая. Айрин вскоре оступилась, ударилась плечом о влажный ствол, но не осела, а только вцепилась в кору, прижав к ней лоб, как будто только это удерживало от полного распада. Повязка, которую она ранее сдёрнула с шеи, осталась сжатой в ладони, но затем ткань выпала из рук, превратившись в бесформенное пятно у её ног.       Саске догнал Айрин, остановившись рядом.       В темноте она казалась почти неосязаемой. Что-то в её позе, в изгибе плеч и в еле заметной асимметрии движений — вызывало ощущение, будто прикасаться к ней опасно. — Уходи, — голос хрипел, будто сломанный изнутри. — Тебе не стоит здесь находиться.       Но Саске не двинулся. Остался в нескольких шагах, позволяя редкому лунному свету, пробивавшемуся сквозь верхушки деревьев, выхватывать отблески на её коже, вычерчивая детали, которые раньше скрывались за уверенностью и привычкой прятаться. Плечи вздрагивали с каждым вдохом, пальцы оставались впившимися в дерево, как будто внутри ещё шёл незримый спор.       Когда она развернулась, попыталась оттолкнуть его, движение оказалось настолько жалким, что больше напоминало просьбу. В следующую секунду её тело подалось вперёд, осело в его объятиях, будто окончательно сломавшись, обмякло.       Учиха вдохнул медленно, ощущая, как её лоб прожигает сквозь ткань тепло, и тело прижимается к нему с такой искренностью, которую невозможно имитировать. — Уже слишком поздно, — произнёс он ровно.       Айрин вжималась в него, будто инстинкт дорвался до власти над волей. И Саске дал ей эту возможность — забрать ту часть, которую защищал годами. Однако он уже чувствовал, как кровь под кожей становится слишком быстрой, как сердце грохочет где-то в районе ключиц, пульс бил в горле, и не было никакой возможности игнорировать, как тепло от её дыхания прожигает кожу, цепляясь за нервы.       Когда она подняла голову, движения казались размытыми, взгляд потерянным, лицо пылало жаром. На губах блестела влага, а тело пахло чем-то смутным и болезненно знакомым. И было в этом что-то невыносимо притягательное — даже для него, кто слишком долго учился сдерживать всё живое. — Я не причиню тебе боль, — прошептала она.       Саске позволил себе одну единственную паузу. Мгновение, в котором ещё можно было остановиться. Потому что знал: если поддастся ей сейчас — потонет и не вынырнет уже никогда. Но даже это не остановило, потому что её дыхание было уже под кожей. Оно прилипало, оставляя ожоги. А руки… — Уже причиняешь, — выдохнул он глухо, чувствуя, где она.       Айрин, словно осознав, замерла. Пальцы остановились между рёбер, но не дрогнули, будто даже осознание того, куда она зашла, не имело для неё значения. Кожа под его пальцами оставалась холодной, несмотря на жар, исходящий изнутри.       Её губы оказались у уха Учихи, она прошептала так, что дыхание перехватывало: — Я больше не борюсь. Прости.       В её голосе не было извинения. Эти слова звучали как финальное уведомление. Саске отстранился, задержал на ней взгляд. В том, что он увидел, было нечто, что тревожило глубже любых слов.       Она сначала вздрогнула, как будто пыталась вспомнить, что должна остановиться. Потом приблизилась, бедром коснулась его, тем самым забрав у Саске не только тепло, но и остатки самообладания, сожрав его медленно и методично. Рубашка была распахнута, словно поддалась чужим пальцам раньше, чем он это осознал. Её руки опускались ниже, будто она осознанно шагала в ту точку, где тело Учихи не могло лгать. Тыльной стороной пальцев она провела по его животу, замерла там, где всё выдаёт. Вторая рука, притворно послушная, упёрлась в его бедро, но хранила угрозу.       По спине прошёл ледяной озноб.       Саске схватил её левое запястье, тем самым хотел напомнить, что ещё контролировал ситуацию. Кости под пальцами двинулись, но вместо боли Айрин выдала только короткий, сдавленный выдох, от которого кровь разлетелась по венам.       Зрачки Саске расширились, едва свободная рука Айрин скользнула вверх от бедра, её ладонь провела вдоль его члена, ловко, слишком уверенно для той, кто минуту назад дышала, словно сожжённая. — Чёрт... Айрин.       Учиха отпрянул, спиной ударился о кору дерева.       Она подняла голову, и то, как Айрин посмотрела, разрушило всё молчание между ними за последние месяцы. Этот взгляд не имел ничего общего с прежними. Впервые за долгое время она действительно на него посмотрела. Не сквозь. Не мимо. На него. Но её лицо будто озарилось демоническим светом.       Медленно, она приближалась, словно не касаясь земли, но нарушая каждую опору под ней. — Если ты ещё раз дотро... — прошипел он сквозь зубы.       Но не успел закончить. Её пальцы уже были там, где не должны были быть. Слишком быстро, слишком нагло, с выражением на лице, в котором не было ни капли трепета. Уголки её губ дрогнули, выражая нечто, от чего веяло чем угодно, кроме нравственности. — Саске…       Шепот пронзил барабанные перепонки, разрывая всё, что он пытался удержать в себе. Айрин прижалась к нему тесно, всем весом, грудью скользнув по его коже, без стеснения. Пальцы продолжали движение, через ткань, уверенно, как будто издевались, поднимая его пульс до предела. Язык скользнул по подбородку, прошёл по линии скулы, и каждый миллиметр, которого она касалась, начинал гореть, будто его кожа реагировала на неё отдельно от тела.       Учиха вздрогнул. Не от ласки. От бессилия. Теперь сбивалось уже его дыхание. — Что, боишься, что кончишь до того, как решишь убить меня?       Слова вырвались вместе с дыханием, с её губ, от которых уже отказывался отделяться даже воздух. Язык очертил мочку уха Саске, затем скользнул ниже, намеренно медленно, как будто она хотела вырезать на его теле каждый миг, когда он пытался её забыть. Давление в груди усилилось, когда её дыхание затрепетало на шее, и острые зубы вонзились в ключицу. — Остановись. Ты даже не понимаешь, что делаешь.       Слова разбились о тишину. Она либо не слышала, либо слышать не хотела, а может, в её мире не осталось ни одной причины, чтобы останавливаться. Она взяла его дрожащую руку и медленно подвела к своим губам. Пальцы исчезли между её губ, и Саске почувствовал, как язык прошёлся по коже. Это было омерзительно нежно. До спазма в животе. До ненависти к самому себе. — Если я тебя трахну, ты меня простишь? — её рука скользнула по его животу, пока пальцы не коснулись кожи под поясом.       Саске выругался, беззвучно, захлебнувшись яростью, но даже этого оказалось недостаточно. Касания — не прелюдия. Суд. Мучительный, без шанса на оправдание.       Желание раздавить её кости с такой силой, чтобы забыть собственное имя, боролось с этим искренним, болезненным стремлением войти в неё не телом, а всей той чёрной частью себя, которую он так отчаянно пытался держать под замком. Щелчок — и что-то внутри надломилось. Он вцепился в её затылок, вдавил пальцы в кожу, зарычал в упор, чувствуя, как под ладонью пульсирует не страх, а ответное удовольствие, которое заставляло его ненавидеть её ещё сильнее.       Айрин выдохнула судорожно, будто каждое прикосновение к нему обжигало изнутри, уничтожая все те остатки нежности, которые могли бы быть когда-то между ними. Когда они встретились взглядами, в её глазах не было покорности. Только сладкое безумие. И это убивало куда медленнее. — Ты хочешь, чтобы я встала на колени?       Он не отвечал. Не мог выдавить ни слова. Всё внутри сжалось в один тугой узел, где перемешались ярость, отвращение, желание довести её до крика и потребность уничтожить вместе с ней всю эту грязь.       Колени коснулись пола, и весь остальной мир стёрся из реальности, он потускнел, стал невыносимо узким, ограниченным лишь её глазами, смотрящими снизу вверх. Пальцы Саске снова дёрнулись, почти сорвались, но он удержался. Пока.       Ткань его пояса натянулась под её руками, пальцы Айрин мучительно медленно раздвигали её, забирая всё, что оставалось от приличия, и когда она потянулась дальше...       Дальше ждать не было смысла. Он схватил её за лицо, заставив поднять голову. Давление на скулах было таким, что могла бы хрустнуть кость, но она только зашипела, словно наслаждаясь каждым мгновением этой агонии.       Резкий удар коротким замахом отправил её вниз. Дыхание вырвалось на обрывках звуков, не похожих ни на стон, ни на крик.       Тело Айрин осело вниз с тихим шорохом.       Саске наклонился, подхватил её, сжал так, как будто хотел сломать и себя, и её, чтобы больше не пришлось выбирать между ненавистью и желанием. Прижался лбом к виску, вдыхая запах её кожи, такой знакомый, что тошнило. — Прости, — не сказал, а выдохнул он, словно это слово жгло изнутри.

Тук-тук, это не сон Кто это там за стеклом? Мама, мне страшно, я болен Наверное ещё один шаг она выйдет из зеркала Я не готов

Меня гипнотизирует в зеркале твой демонический взгляд Это игра — я на грани провала Но всё же борюсь, но практически зря Протокол активирован Я ищу в себе те рычажки, чтобы выключить мозг и себя ликвидировать Я бегу, я у края почти ищу доступ к тебе Но замок закодирован

Я допирую в грязную кровь твои чёрные слёзы Целый мир — это галлюцинация и мы никак не вывозим Я открыл восприятия двери Я знаю ты смотришь за мной, я уверен Ещё один шаг и начнётся истерика Хватит Выйди из зеркала, Керриган