Часть 1

Мужчину на пороге дома Шани можно было легко принять за обычного кмета из-за потрёпанного плаща с глубоким капюшоном, если бы не светлые, почти золотистые волосы, отросшие длинной, неаккуратной чёлкой, заострённые черты лица, а также бледная, почти алебастровая кожа. И большие голубые глаза. Шани удивлённо смотрит на него и даже не сразу находит слова:        — Зигфрид?       — Здравствуй, Шани.       — Боги, я думала, что ты... — Ошарашенная, она отходит в сторону от дверного проёма только спустя пару секунд, пропуская старого знакомого в помещение. — Говорили, что тебя никто давно не видел.       — Расстроена? — Спрашивает с лёгкой улыбкой, стягивая с головы капюшон.       — Нет, но... война забирает всех, сам знаешь. В голове роится так много мыслей и вопросов, и у Шани не получается ухватиться за какую-то конкретную. Впрочем, она наверняка сможет сделать это чуть позже — сейчас Зигфриду не до этого. Он явно устал, истощён и голоден, а о медицинской помощи наверняка давно не вспоминал. От него пахнет дорогой, кровью, грязью и уличным холодом. Взгляд цепляется за благородное золото волос, перемазанных грязью и пылью, а также исхудавшее лицо с аристократическими чертами и глубокие, почти черные мешки под глазами. Как давно он не спал?       — Дай-ка я тебя осмотрю. — Шани приближается к нему, беря лицо в ладони и поворачивая в стороны для собственного удобства — под пальцами колется незаметная глазу щетина. Зигфрид моментально расслабляется: слегка опускает напряжённые плечи, тяжело выдыхает и прикрывает глаза. Нахождение в чистом, внушительных размеров доме, в котором пахнет мазями, травами, едой, теплом от свеч, после изнуряющей дороги действует умиротворяюще. ***       — Как ты меня нашёл? — спрашивает Шани, осматривая раны и шрамы на широкой спине, что контрастирует с его аристократической внешностью.       — Реданские солдаты случайно упомянули, что ты работаешь на их армию. Я думал, тебя отправили на фронт, но они сказали, что ты живёшь в Оксенфурте. Шани хмыкает.       — Это правда. Я была на фронте. Когда все успокоилось, меня отправили сюда. Теперь я здесь лечу людей, пока меня не вызовут обратно с каким-нибудь архиважным заданием. — Шани делает паузу, обдумывая следующий вопрос и осматривая не самую стерильную, наложенную в полевых условиях и пропитавшуюся кровью повязку на предплечье. — Зачем ты меня искал? Бывший рыцарь отвечает:       — Думаю, это может быть поводом выпить чего-нибудь, как в старые добрые, и всё обсудить. Ну, что скажешь? Шани улыбается.       — Хорошо. У меня как раз где-то осталось туссентское красное. — В комнате повисает тишина, и у Шани возникает желание объясниться. — На всякие случаи... сам понимаешь, работа медика требует больших усилий. Зигфрид не отвечает на это, но у Шани не возникает сомнений, что он её прекрасно понял. Он в целом кажется ей не таким многословным, как раньше, несмотря на то, что они не так хорошо знают друг друга: в прошлом им довелось всего однажды встретиться через Геральта, который был их общим знакомым, и произвести друг на друга приятное впечатление. Не более того. Но даже сейчас Шани замечает в голубых глазах отсутствие рыцарского идеализма и доблести, который запомнился ей тогда. Никаких тебе сверкающих, красных доспехов с горящей розой на груди — только коричневый, длинный плащ из грубой ткани, покрывающий его с ног до головы. Под плащом — не привлекающие внимание и удобные для походов стёганка, штаны и грубые перчатки почти до самого локтя. Причина таких личностных изменений очевидна — война. Она ломает всех, кидает вызов любому идеализму и вере в людей. Только на войне понимаешь, что о многом тебе не рассказывали: о несправедливости, насилии, ненависти, предательствах, жестоких убийствах, эпидемиях, краснеющих от сепсиса частях тела и гноящихся ранах. А узнаешь об этом лишь столкнувшись самолично — в тот момент, когда уже поздно что-то менять, бежать и делать выбор в пользу спокойной жизни. По крайней мере, у Шани складывается такое впечатление. В любом случае, она действительно рада его видеть, и только сейчас осознаёт насколько. Они разъехались после событий в Вызиме и не пересекались прошедшие полтора года, в круговерти новых проблем и перемен на политической арене было совсем не до этого. С началом погромов и войны Шани быстро нашли работу, а Орден Пылающей Розы стал игрушкой в руках Радовида. Лишь изредка Шани размышляла о том, как могут обстоять дела у старого знакомого и жив ли он вообще, но эти переживания сметались большим количеством дел. Да и Шани в силу своей профессии со временем привыкла терять и прощаться с некогда близкими людьми — такова жизнь. Оставалось лишь надеяться, что у него всё в порядке. И она безусловно рада тому, что слухи про смерть Зигфрида из Денесле оказались просто слухами.       — Я рада, что с тобой все в порядке. — Признаётся Шани. Бывший рыцарь улыбается.       — Я тоже рад, что с тобой ничего не случилось.       — Со мной не так-то просто расправиться, знаешь ли. — Отвечает ему Шани с некоторой дерзостью в тоне, но скорее шутя. Однако, как известно, в каждой шутке есть доля правды. Губы трогает добрая улыбка. Зигфрид в свою очередь подхватывает беззлобное замечание:       — Я никогда в этом не сомневался, милсдарыня. Особенно после рассказов о тебе. *** Когда с осмотром и сменой повязок покончено, они перемещаются за стол. Медичка достаёт из собственных запасов вино, еду и закуски — гостей, тем более старых приятелей, нужно привечать. Разливая алкоголь по бокалам, она отшучивается, мол, к сожалению, у неё не осталось той крепкой бабушкиной настойки, которая пьянила с нескольких стопок. Да и самой бабушки уже давно нет — той старой карги, которая мешала Шани жить и принимала Геральта за её тайного воздыхателя. Зигфрид отвечает на шутку улыбкой и резонным замечанием, мол, на безрыбье рак рыба, и усаживается напротив неё. Им есть что обсудить.       — Зачем ты искал меня? Бывший рыцарь тяжело вздыхает и устремляет взгляд перед собой.       — Как я тебе уже сказал, это было случайностью. Реданские солдаты обмолвились, что ты живёшь в Оксенфурте. Я был рад узнать, что ты находишься в добром здравии. — Мужчина делает паузу. — Было несложно узнать точное расположение твоего дома: ты, погляжу, пользуешься доверием солдат и местных.       — Ну... — Шани отводит взгляд, складывая руки на коленях. — Вроде того. Сейчас, пока на фронте спокойно, я принимаю людей здесь, дома. Приходят разные: солдаты с очередными поручениями и простые горожане. А некоторые приходят просто поглазеть: придумывают себе простуду или какие-нибудь боли, ничего конкретного сказать не могут и только пялятся. Впрочем, она давно привыкла. По правде говоря, это самое меньшее из неудобств её профессии.       — Реданская армия, значит? — Бывший рыцарь смотрит на неё прямо и с нескрываемым интересом, беря в руку бокал вина. В светлых глазах отражается пляшущие огоньки свеч.       — Да. Мне не дали особого выбора. Но вообще я лечу всех: нильфгаардцев, каэдвенцев, аэдирнцев, эльфов, низушков, краснолюдов... Раненые — это раненые. Им всем нужна помощь. — В последних её словах звучит сталь, непоколебимая уверенность в своём решении и нравственных установках. Зигфриду вспоминается спор с Лютиком о нелюдях и беспределах, учиняемых ими. Его, как рыцаря, сына благородного Эйка из Денесле, с самих пелёнок растили в соответствии с идеалами Ордена: честь, доблесть, бескорыстная помощь, вера в Вечный Огонь, верность своему делу и стремление к защите слабых. И, конечно, ненависть к озлобленным нелюдям — жестоким, извечно склонным к агрессии, насильственным решениям своих проблем и неспособным идти на компромиссы. В обязанности Зигфрида и его подразделения входило противостояние отрядам скоя'таэлей вокруг Вызимы. Жить было значительно проще, когда добро было добром, зло — злом и не было необходимости разбираться в оттенках серого между ними. Раньше он бы отнёсся к идее равенства солдат каждой из сторон и нелюдей с долей скептицизма, но в силу воспитания и этикета не стал бы оспаривать такое решение и принял его как данность. Тем более когда речь идёт о Шани. Сейчас же эти идеи перестали иметь какое либо значение — в этом заключалась главная проблема.       — Твоё мужество и решительность заслуживают уважения. — Искренне отвечает Зигфрид.       — А что насчёт тебя? Я слышала, Орден Пылающей Розы распустили, но не знаю всех подробностей. — Шани утаскивает с подноса на столе кусок хлеба. Зигфрид снова устремляет взгляд в пол перед ним и мнётся, прежде чем ответить. Шани сразу понимает, что затронула больную тему и принимается молчаливо ждать.       — Да, так и есть. — Он вздыхает. — После погромов Орден забрал король Радовид: он дал нам земли и штаб, взамен на что мы становились его личной гвардией. Он отдавал нам особые распоряжения, приказывал следить за порядком на важных собраниях. Шани помнит что-то такое. Она слышала, что на печально известном совете в Лок Муинне также присутствовали члены Ордена Пылающей Розы, которые, увы, не могли справиться с удержанием порядка. Зигфрид в противоречивых эмоциях продолжает:       — А затем началась война с Нильфгаардом. Нас отправили на фронт, как и всех солдат, и мы быстро понесли потери. Никто не был готов к наступлению Эмгыра. Радовид быстро отвёл нас от дел, лишил базы, имущества. Просто за то, что мы умерли и были не в состоянии противостоять внезапному наступлению Империи... Вскоре этот безумец распустил Орден Пылающей Розы. Повисает тишина. Зигфрид обдумывает дальнейшие слова, а Шани терпеливо ждёт, позволяет собраться с мыслями. И ведь некрасиво получается: ему не хочется сетовать на жизнь перед дамой, тем более перед Шани, у которой и своих трудностей предостаточно. Он пришёл к ней не за этим. Зигфрид вообще не привык терзаться сомнениями, нравственными и моральными дилеммами и тому подобным: в этом просто не было необходимости до недавнего времени.       — И что потом?       — Некоторые из нас согласились с Радовидом и присоединились к Охотникам на колдуний, некоторые объединились и отправились зарабатывать деньги на большаках, а остальные разбрелись кто куда. Скрываться от Радовида, который бросил половину моих людей умирать в подземельях. Шани на секунду отворачивается, видимо, призадумавшись — от внимания Зигфрида не уходит то, как подпрыгнули её тёмно-рыжие волосы, блестящие пламенем в огоньках свеч. Зигфрид даже немного удивлен. Война или нет — Шани одинаково хороша собой, улыбчива и доброжелательна. Это мелкое, приятное замечание на секунду отвлекает бывшего рыцаря от тягостных размышлений и рассказов о жизни за последний год. Затем Шани поворачивается к нему с новым вопросом.       — А что насчёт тебя?       — Сначала меня тяжело ранили, — Бывший рыцарь указывает пальцами на бедро. — Это было под Аэдирном. А потом нас распустили, мои люди разошлись, и со временем я понял, что мне больше не за что сражаться. Нет больше Ордена Пылающей Розы, Вечного Огня, нет рыцарей, нет ни Фольтеста, ни Радовида. Он самозабвенно погружается в воспоминания. Понеся большие потери на поле боя и приняв вынужденное решение отступить, чтобы иметь хоть какой-то шанс остаться в живых, Зигфрид с несколькими десятками своих людей двинулся с поля боя. Ему нужна была помощь: из-за глубокой раны на бедре, из которой водопадом текла кровь, ходьба ему давалась с болью и большим трудом. Уйдя достаточно далеко, они развели лагерь и занялись обработкой ран, а когда боль наконец-то притупилась, Зигфрид, сидя под ночным небом, начал обдумывать свою жизнь. Многие из его братьев потеряли веру в светлую идею и дезертировали, многие пали под натиском нильфов, а туманное будущее маячило навязчивым вопросом — будущее Ордена, исход неравной войны с Империей. Зигфрид, как Великий Магистр, пытался поддерживать веру в своих людях, но в подобных условиях это давалось с большим трудом, тем более когда самого гложет крохотный червячок сомнений — мучает, нервирует. Присосался к нему где-то в области сердца, пьет кровь и не даёт покоя. Они вернулись к Радовиду — король был крайне недоволен, если не сказать зол. Им было принято решение распустить Орден, мол, не оправдал ожиданий. Он отобрал у рыцарей земли, — мечты о великолепной крепости Бариенмург посыпались прахом — и согласные с решением короля присоединились к Охотникам на колдуний, некоторых бросили в темницу, а остальные кинулись врассыпную. С Зигфридом осталось около десятка людей. Тогда он понял, что был прав, когда доказывал Лютику, что от Ордена ничего не зависит и без Фольтеста воцарится анархия. Фигуры на шахматной доске поменялись, Фольтест сменился Радовидом, но суть осталась одной — в подчинении дисциплина не является проблемой. Должна быть голова, которая управляет остальным телом, отдаёт ему приказы. Когда Радовид распустил Орден, планы на дальнейшее существование у всех различались: кто-то отправился на большаки зарабатывать деньги всеми возможными способами, кто-то начал мстить братьям за старые, междусобойные обиды, кто-то не находил для себя смысла в дальнейшем служении Ордену и его идеалам — раскол был неизбежен. Опасаясь праведного гнева Радовида и не придя к консенсусу, остатки Ордена бросились врассыпную в попытке самым понятным и простым способом спасти свои шкуры. Договорились, что, видят боги, судьба сведёт их снова, но принцип держаться вместе в любых жизненных трудностях, увы, на этот раз дал трещину. До этого момента у Зигфрида не было необходимости задумываться о своей жизни: рядом всегда были братья по мечу, свет Вечного Огня, долг, принципы рыцарства, которые он впитывал с материнским молоком и большое количество работы. Ничего другого ему не было нужно. К тому моменту не осталось ни братьев рядом, ни Вечного Огня. Только предательства, расчленённые трупы, болезни, несправедливость, активное наступление Нильфгаарда. Он и его люди чуть не полегли в неравной схватке с нильфами, выжили только благодаря решению отступить. В голове возникали фундаментальные вопросы, на которые уже бывший Великий Магистр не находил ответа: а куда дальше? Что делать теперь? За кого сражаться?       — Зигфрид... — Шани ненавязчиво возвращает его в реальность. Её тон мягкий, вкрадчивый, подстать окружающей обстановке, но через мгновение он снова обретает твёрдость. Медичка на мгновение хмурит брови. — Такое бывает. Случается. Это война, она ломает, меняет всех, и не все с этим справляются. — Она отводит взгляд. У Зигфрида камень с души падает, когда он слышит понимание в словах Шани. — То, во что ты верил всю жизнь, что оберегало и спасало тебя, в самый нужный момент может подвести. С людьми точно также: друзья в любой момент могут стать врагами. Никто не возвращается с войны тем человеком, каким был до неё. Кто-то сходит с ума, кто-то впадает в пьянство, а кто-то... накладывает на себя руки. — Шани тяжело вздыхает, следя за стекающей по свече капле воска. — Это не значит, что твоя вера ничего не стоила. Просто... на войне люди пытаются выжить и спасти свою шкуру — вот и всё. «Шани была у Бренны. Она медик, и видела больше трупов, чем все мы, вместе взятые». — В голове всплывает замечание Лютика, сказанное пару лет назад. Тогда Зигфрид проникся к этой девушке ещё большим уважением. Сейчас это замечание как нельзя кстати ложится на её слова — Зигфрид задумывается о том, что Шани видела куда больше жутких вещей, чем он. Даже после резни в Лок Муинне, войны, роспуска Ордена и года жизни в тени, под глубоким капюшоном плаща, в попытках спрятаться от карающей руки Радовида, наверное, это не сравнится с опытом Шани. Он догадывается, что завораживающие глаза цвета прелой листвы и милая улыбка таят в себе куда больше боли и отчаяния, чем может показаться на первый взгляд. Зигфрид ведь обошёлся всего парой слов о своих злоключениях, но даже этого хватило, чтобы увидеть понимание в чужом взгляде. Тёплое такое, греющее душу. Она действительно знает о чём говорит. Может, у них намного больше общего, чем может показаться?       — А как ты с этим справляешься? — Зигфрид вновь смотрит на неё, искренне интересуясь дальнейшим ответом. Шани отворачивается — взгляд из-под медных ресниц становится отстранённым и пустым, словно она погружается в себя. В свои воспоминания, прошлое, пытается найти ответ там. Через пару мгновений её губы растягиваются в невесёлой улыбке. Медичка усмехается.       — Знаешь, я даже не могу сказать. Просто я... привыкла, наверное. Исчерпывающий, однако, ответ. Но Шани не скажет ему, что порой и сама задумывается о том же. Наблюдая за сошедшими с ума, впавшими в пьянство, агрессию, ударившимися в фанатичное поклонение богам или наложившими на себя руки солдатами и пациентами, за которыми наблюдать было по-настоящему страшно, ей в голову неоднократно закрадывалось непонимание: почему она не среди них? Почему она до сих пор сохранила рассудок, способность смеяться, улыбаться, веселиться с подругами, не утратила сочувствие к другим людям, искреннее желание помогать им всеми силами, стремление совершенствоваться и стоять на своём даже вопреки наставлениям старших по профессии? Почему она, несмотря на своё желание иметь друзей и близкие связи, научилась относительно легко отпускать их? Привыкла к ужасающей мысли, что в любой момент всё может закончиться, а с друзьями или любимым человеком она больше никогда не увидится — разве что на похоронах, у каменного надгробия? На эти вопросы у Шани никогда не находилось ответа. Наверное, она действительно привыкла. Тем более примерное представление о работе врача сложилось у неё ещё на момент учебы в Академии, из учебных материалов, историй и рассказов преподавателей — девушке ужасно повезло иметь такую хорошую базу. Хотя и у неё иногда возникает желание напиться парой бутылок дешёвого, дрянного спирта либо завалиться спать на сутки-двое, чтобы забыть едва ли не выжженные на сетчатке глаз картины трупов, расчленённых тел, умерших от сепсиса или сгоревших в чуме людей. Но это, пожалуй, максимум. Тем более Шани выпивает крайне редко — так, по праздникам и в хорошей компании, и уж точно не дрянной спирт из какой-нибудь деревенской корчмы. На столе всё ещё стоит нетронутая закуска, и хоть продолжительный голод даёт о себе знать, разговор совсем не побуждает к трапезе. Напротив, у обоих от этих тем словно ком в горле стоит.       — Не думай, что мне это даётся легко. — Шани продолжает мысль. Зигфрид внимательно слушает. — В работе медика нет ничего одинакового. Казалось бы, люди умирают из-за одного и того же, болеют одними и теми же болезнями, но у каждого из них своя жизнь: родные, мужья, жёны, друзья, дети, планы и мечты. Все мы разные, и любая смерть — это сложно, сколько бы их ни видел до этого. Мы боремся за каждого пациента до конца, но всех не спасти — такова жизнь. Такова моя работа и реальность. Ты либо принимаешь это, либо медик — не твоё призвание. Оплакивать всех несчастных и погибших — это к жрицам Мелитэле. Зигфрид тщательно обдумывает её слова и только после этого отвечает:       — Я преклоняюсь перед твоим мужеством, госпожа. Могу только представлять, через что тебе приходится пройти. Знаешь, ещё тогда, в Вызиме, я хотел послушать твои рассказы о работе врача. О битве под Бренной. Мне казалось, тебе есть что рассказать. Шани отводит взгляд. Тема войны и работы, кажется, исчерпала себя. Обоим тошно обсуждать это.       — Жаль, у нас не получилось увидеться после вечеринки.       — Я приношу свои извинения за это. Прошлого не вернуть, к сожалению. — Зигфриду становится неловко. После той вечеринки у Шани навалилось слишком много работы, а потом жизнь перевернулась с ног на голову: мутанты, заговоры, планы Великого Магистра, погромы... Было не до душевных разговоров.       — Не переживай. Я всё понимаю. За окном раздаётся кошачий вопль, через пару секунд сменившийся весёлой музыкой: звенят тарелки, свистят флейты, бренчат лютни. Весёлый мотив заставляет отвлечься, приковывает внимание к окну, за которым проходит небольшая компания молодёжи. Яркие, схожие с их общим знакомым, Лютиком, жизнерадостные, не боящиеся ничего: ни других людей, ни стражи, ни ночных опасностей. Они проходят мимо дома Шани и, видимо, останавливаются где-то неподалёку — они всё ещё слышат музыку. Бывший Великий Магистр и медичка продолжают молча слушать, каждый в своих мыслях. В следующей мелодии Зигфрид узнает знакомые мотивы, слова... Он, кажется, разучивал это в хоре Ордена. Интересные, однако, песни поются на молодёжных гулянках — про надежду, веру, силу Вечного Огня. Лёгкими движениями пальцев незаметно для себя Зигфрид принимается отстукивать ритм песни. Это оказывает на него успокаивающее влияние, вводит в подобие транса. Мужчина напевает себе под нос заученные слова, а перед глазами проносятся моменты службы в Вызиме — нелёгкие, но относительно спокойные, с уверенностью в завтрашнем дне, что сейчас кажется непозволительной роскошью. Шани внимательно слушает. Бывший рыцарь понимает это в тот момент, когда мелодия затихает, дымка воспоминаний о прошлом рассеивается, и он возвращается в реальность — медичка смотрит на него, не отводя взгляд. Зигфриду на мгновение становится неловко, но когда он замечает искры и нескрываемый интерес в больших глазах всякая неловкость улетучивается сама собой. Шани немного повеселела после разговоров о работе — это главное. За окном начинается новая мелодия.       — Ты до сих пор поёшь?       — Нет, но навык остался. Эту песню мы исполняли в хоре Ордена, я до сих пор её помню.       — Знаешь, Лютик бы оценил. — Шани берёт бокал с нетронутым вином. Видно, хороший знак — разговор пошёл в другом направлении. Теперь уже Зигфрид тепло улыбается.       — А ты?       — Как по мне, ты отлично поёшь. Тебя приятно слушать.       — Премного благодарен, госпожа. А кто-то из этих молодых людей, — он кивает головой в сторону окна, — не попадает в ноты. — И ведь действительно: текст песни с такого расстояния расслышать не так-то просто, но Зигфрид улавливает неприятные слуху звуки, не сочетающиеся с мелодией. — Часто здесь такое? Это кто-то из уличных музыкантов?       — Ночи здесь обычно неспокойные, но это, скорее всего, студенты, они любят повеселиться. Может, хотят заработать пару-тройку крон. Темнота, как говорится, друг молодёжи. — Медичка отхлёбывает вино из бокала. — Я ведь сама была такой же пару лет назад. Мы с однокурсниками общались, не спали ночами, ходили по ночному городу. Танцевали, веселились, гуляли, пока были время и возможность. Шани бодро поднимается на ноги, направляется к окну и настежь распахивает его — ночная свежесть влетает в помещение, смешивается с теплом и запахом лекарств, колышет огоньки свеч. Теперь музыка слышится лучше. Девушка разворачивается и, постукивая каблучками, шагает обратно ко столу, подхватывает свой бокал со стола и снова отхлёбывает. А у Зигфрида так и не получается сдвинуться с места. Она настолько привыкла к насилию, смертям, войнам и болезням, что может переключиться и отпустить себя буквально за несколько минут. Для нее это давно стало реальностью, обыденностью, с которой следовало просто смириться. Что она и сделала.       — Может, споёшь что-нибудь? Я была бы рада послушать что-нибудь в твоём исполнении.       — Я бы с радостью, но сейчас для этого нет подходящего сопровождения. Барда с лютней, к примеру. — За окном группа студентов приступает к новой песне — в этот раз мотив меняется на лёгкий, напевный, мелодичный, а поют, кажется, что-то о любви. Пению инструментов вторит нечленораздельная речь какого-то пьяного кмета, полная недовольства и негодования, мол, опять эти бездельники никому спокойной жизни не дают. — В качестве альтернативы я могу пригласить на танец. Шани не сдерживает улыбку и подходит ещё ближе плавной, почти воздушной походкой. Зигфрид выпрямляется — он почти на голову выше медички. Делает ангажемент , и Шани, смеясь, принимает приглашение. Всё-таки в какие бы поношенные тряпки Зигфрид ни одевался, врождённую аристократичность скрыть невозможно. У него волосы цвета благородного золота, кожа бледная, без изъянов, а также большие, чистые, как озёра, глаза; прямая, как жердь, спина, которая остаётся такой даже в поклоне, а движения грациозные, плавные и красивые.       — В Ордене Пылающей Розы этому тоже обучают? — Спрашивает медичка, пока мужчина деликатно приобнимает её за талию.       — Меня этому научила моя мама, ещё в далёком детстве. Шани улыбается этому милому воспоминанию, отдавая инициативу в танце. Раз-два-три — они двигаются в такт набирающей обороты музыки. Поначалу с некоторой осторожностью, привыкая друг к другу, но потом шаги становятся более уверенными, танец — более живым. Они отлично чувствуют каждое действие друг друга. Шани давно не доводилось танцевать с кем-то, и она рада, что не растеряла сноровку. И тем более она рада, что вспоминает это с Зигфридом. В этом даже есть что-то... интимное? У них даже получается добавлять в танец дополнительные элементы. Это происходит как-то без обсуждений, Зигфрид просто убирает одну ладонь с её спины, а другие, соединённые, поднимает над их головами; Шани отходит от партнёра и пару раз поворачивается вокруг своей оси, стуча каблучками ботинок и элегантно откинув изящную руку. Пламя коротких волос светится, блестит яркой медью в огоньках свеч, кружится от энергичных движений, веером развевается недлинная юбка. Медичка прикрывает глаза и выглядит счастливой — видно, что едва сдерживает смех и безудержное веселье от сложившейся, в чём-то неловкой, но до странного правильной и нужной сейчас ситуации. И бывший рыцарь украдкой любуется этим зрелищем. Воистину завораживающе. Возможно, они допускают ошибки — в конце концов, Зигфрид занимался танцами лишь в качестве развлечения, а у Шани давно не было возможности оценить свои умения. Возможно, увидев это, учителя танцев схватились бы за головы, — хотя они даже не наступают на ноги друг другу! — но разве это имеет какое-то значение? Разве техника важнее искренней радости, которая сейчас стала такой редкостью? Шани возвращается к партнёру, укладывая ладонь ему не на спину, а на предплечье. Снова шаг, поворот, раз-два-три — мелодия приближается к своему логическому завершению. Понемногу затухает, прежде чем умолкнуть окончательно и оставить их в ночной тишине, нарушаемой шумом ветра, шелестом травы и характерными звуками ночной живности. Кратковременное помутнение рассудка, сосредоточение на моменте рассеивается подобно волшебной дымке. Оседает, оставляет приятное послевкусие и какую-то тихую радость, тлеющую внутри. Они останавливаются в центре комнаты. Наверное, нужно что-то сказать после танца — поблагодарить друг друга, например. Впрочем, необходимость отпадает через пару секунд: Шани порывисто обнимает Зигфрида, прижимаясь щекой к широкой груди. Все мысли разом улетучиваются из его головы, и он в ответ сгребает девушку в крепкие объятия — она невысокая, тёплая, аккуратная, приятно пахнущая мазью и лекарственными травами. Похожая на крошечный огонёк, маленькое солнце, которое Зигфриду довелось поймать и ощутить его тепло. Наверное это и есть сила, заслуживающая безусловного уважения: Шани остаётся этим неугасающим солнцем даже после всего, что ей довелось увидеть. Не у всех так получается. Шани отстраняется и привстает на носочки — она всё ещё ниже него даже с учётом каблуков. С души словно камень падает — больше нет необходимости в чём-то объясняться. Они прекрасно понимают друг друга. ***       — Надо же, тебя навещал сам бывший Великий Магистр Ордена Пылающей Розы? Шани на мгновение хмурится и скрещивает руки на груди, упираясь поясницей в стоящий позади стол. Медичка теряется от интонации Геральта, которая вызывает желание объясниться, словно она поделилась каким-то постыдным секретом или тайной. Вдобавок на нервы действует мрачная атмосфера библиотеки вкупе с тяжёлым рабочим днём за плечами.       — Да. Это было не так давно. Ведьмак усмехается.       — Я рад, что он жив. Про него ничего не слышно, он тебе что-нибудь рассказывал? — Интересуется Геральт, догадываясь, что с медичкой Зигфрид мог быть более откровенным, чем, например, с ним, если бы им довелось пересечься.       — С того момента, как Орден прекратил своё существование, он скрывается от Радовида.       — Уже целый год, — прикидывает Геральт. — И что, он планирует дальше скрываться и жить в тени?       — Сказал, что отправится на поиски других членов Ордена и попробует что-то придумать. Хочет его воссоздать . Шани на пару мгновений погружается в себя, прокручивая в голове их встречу. В тот вечер, лёжа рядом с Зигфридом, она впервые за долгое время допустила ошибку, ужасную оплошность, которая в будущем может выйти ей боком: понадеялась на следующую встречу. Искренне захотела увидеться ещё раз, позволила этой надежде прорасти. Теперь червячок сомнений грызёт её изнутри, заставляет переживать о благополучии Зигфрида и мучаться от неизвестности. Хотя в силу своей профессии Шани зареклась думать о будущем: этого будущего может просто не быть ни у нее, ни у кого-либо ещё. Как раз поэтому медичка научилась жить одним днём, ничего не бояться, отпускать себя и радоваться мелочам. По правде говоря, она надеется, что это буйство эмоций — лишь кратковременное помешательство рассудка, которому свойственно заканчиваться. Она попыталась ускорить этот процесс работой и усердным чтением медицинской литературы. Но ей правда хочется надеяться на то, что у Зигфрида из Денесле всё в порядке. Проницательный ведьмак замечает, что Шани находится где-то не тут, и решает подождать. В помещении воцаряется тишина, и медичка, через пару секунд вернувшись в реальность, заканчивает мысль:       — Надеюсь, у него всё получится.