Исповедь у зелёного огня

      Слова Киврина, холодные и безжалостные, повисли в воздухе кабинета, наполненном теперь ими двоими. Они проникли в неё не как звук, а как физическая субстанция — ледяная, тяжёлая, парализующая. Сначала Кира просто замерла. Всё внутри — страх, стыд, ярость на саму себя — схлопнулось в крошечную, невыносимо плотную точку где-то под рёбрами, а потом эта точка дрогнула. Лёгкая дрожь началась глубоко, в самой сердцевине, там, где бился перепуганный, загнанный в угол зверёк. Она пробежала по внутренностям, холодной рябью, и вырвалась наружу — через кончики длинных, изящных пальцев, лежавших на столе. Пальцы задрожали сначала едва заметно, лишь кожа на костяшках натянулась. Потом суставы побелели. Иван Степанович это видел. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, не отрывался от неё. Он следил не за её лицом, уже искажённым мукой, а именно за её руками, как будто в этом предательском треморе была вся правда, которую Шемаханская так безнадёжно пыталась скрыть словами. Она впилась пальцами в дерево стола. Не для опоры — чтобы остановить эту дрожь, вдавить её обратно в тело, заставить себя замолчать. Ногти, всегда безупречные, впились в лак, оставляя тонкие белые царапины, мускулы на её тонких запястьях напряглись, выступили чёткими тяжами. Стол был массивным, дубовым, монолитом, но под её хваткой он казался хрупким. Казалось, ещё мгновение — и от него отщепятся длинные, острые щепки. Дрожь не унималась, она поднималась по рукам, пробегала по предплечьям, вздрагивали плечи под тонкой тканью блузки. Всё её тело, всегда такое собранное и контролируемое, предавало её, выдавая напряжение, которое уже невозможно было сдержать. Она пыталась дышать ровно, но дыхание срывалось, становилось коротким и прерывистым. И он всё видел. Молчал, ждал. Его присутствие было теперь не вторжением, а приговором. Каждая её дрожь, каждый вздох — лишь подтверждение его правоты. Он стоял по ту сторону магического зеркала, ставшего теперь позорным столбом, и наблюдал, как её холодная империя самоконтроля рушится в реальном времени, под его взглядом. И тогда, не выдержав тяжести этого молчаливого наблюдения, она резко встала. Кресло откатилось с резким, болезненным скрипом, ударившись о тяжелый керамический вазон с папоротником позади неё. Земля вздрогнула, листва закачалась. Она поднялась не плавно, как всегда, а одним порывистым, неловким движением, будто её вытолкнула из сиденья невидимая сила. Её фигура, высокая и всегда такая уверенная, на миг пошатнулась. Короткие, огненно-рыжие волосы, обычно уложенные с безупречной строгостью, резким движением головы встряхнулись, рассыпались по лбу и вискам, будто вспыхнули на мгновение медным отсветом от лампы. Она оперлась ладонями о стол, уже не сжимая, а просто упираясь в него, пытаясь обрести точку опоры в мире, который ушёл из-под ног. Ведьма стояла, опустив голову, не в силах поднять на него глаза. Короткая, колючая челка упала на лицо, скрывая выражение, но по дрожащей линии губ, по напряжённым крыльям носа было ясно — внутри бушевала буря. А её руки, всё так же с длинными, выразительными пальцами, всё ещё лежали на столе, но теперь они не сжимали его, а лишь беспомощно цеплялись за гладкую поверхность, всё так же мелко, предательски дрожа. Кира резко подняла на него взгляд. Иван Степанович отступил на шаг — инстинктивно, под давлением внезапного, сокрушительного изменения в ней. Всё прежнее напряжение, вся дрожь, всё унижение — будто испарились, сгорели в одно мгновение. Лицо её стало бледным, как мрамор, и таким же непроницаемым. Но глаза... Глаза не были холодными. Они горели глубоким, ядовито-зелёным светом, будто в их глубине тлела нездешняя, болотная гнилушка, внезапно вспыхнувшая адским огнём. Этот свет не освещал — он пожирал тени вокруг, делая её черты резче, жестче, чуждыми. — Правду? — вырвалось у неё, и голос был не криком, а низким, шипящим звуком, похожим на треск ломающегося льда. Она усмехнулась — криво, без единой искры тепла. — А не пожалеете ли вы, узнав её, Иван Степанович? Правда — не ваши голые шестерёнки. Она — липкая, и пахнет кровью, и заставляет хоронить тех, кого любишь... Она двинулась. Не отступила, а пошла на него, обходя стол широким, хищным шагом. Её короткие огненные волосы казались теперь не просто рыжими — они были цветом ржавчины и пожара. Она прошла мимо него, к камину, что, казалось, десятилетиями стоял холодным и декоративным. Резким, рубящим жестом она взмахнула рукой — не к заслонке, а просто в пустую темноту очага. И камин вспыхнул. Не теплым, живым огнём, а липким, ядовито-зелёным пламенем. Оно не горело — оно извивалось, как гниющая биолюминесценция в глубине океана. От него не шло тепла, только влажный, промозглый холод и запах озёрного ила, влажной земли и... чего-то старого, медного. Адское сияние залило кабинет, отбрасывая на стены прыгающие, уродливые тени. Свет от пламени бил снизу, искажая её черты, делая её похожей на демоницу, вышедшую из самых страшных кошмаров Киврина. Шемаханская повернулась к нему, вся залитая этим мертвенным зелёным сиянием. Теперь она была у себя дома — в этой кошмарной, созданной ею же атмосфере. — Вы хотите правду? — начала ведьма, и её голос приобрёл металлический, безжалостный оттенок, который заглушал даже тихий треск зелёного пламени. — Что это? — она кивнула на зеркало, всё ещё стоящее на столе. — Инструмент шпионажа? Да. Но прежде всего — инструмент выживания. Подарок от моей бабки. Последний подарок. Она дала мне его, когда меня, пятнадцатилетнюю дуру, вылавливали из болот Светлого Яра. Я тогда смотрела не на красивых мальчиков, Иван Степанович. Я смотрела на того, кто пришёл за мной. На того, кто засунул мою мать в трясину за то, что она родила меня с этой силой. Я видела, как пузыри идут по чёрной воде... на том самом месте, куда я, должна была прийти за черникой... Кира сделала паузу, дав каждому слову вонзиться, как отравленному шипу. — Это зеркало показывало мне его лицо каждую ночь, пока я не нашла его спящим в своей избушке. И не сделала так, что он никогда не проснулся. И я не жалею, ни капли. Вот она, моя правда. Я — дитя болот. Я выросла на страхе и ненависти к тому, что во мне. Эта «слежка», как вы называете, — это не праздное любопытство. Это... рефлекс, проверка угрозы. И когда я смотрела на вас... Она замолчала, и её горящие зелёным глаза на секунду потеряли фокус, глядя куда-то в прошлое, освещённое тем же зловещим светом. — Сначала я боялась. Потом... я увидела, как вы напеваете у плиты, как пьете чай, как падаете с табуретки. И эта... ваша уязвимость. Она была страшнее любой угрозы, потому что против угрозы я знаю, что делать, а против этого... я не знала. И вот теперь вы здесь. И вы сломали мой последний замок. И спрашиваете правду. Что ж. Вы её получили. Я — та, кто выживает. Любой ценой. И я смотрела на вас, потому что вы были единственным... живым, неискажённым болью куском мира в моей жизни. А теперь и этот кусок я отравила своим вниманием. Довольны? Её речь, такая жёсткая и отравленная, оборвалась на полуслове. Мраморная маска вдруг треснула. Глаза, ещё секунду назад пылавшие недобрым зелёным светом, вдруг налились совсем другой влагой — человеческой, жгучей, невыносимой. — Я пыталась, — выдохнула Кира, и голос её сломался, превратившись в сдавленный шёпот. — Клянусь всем, что мне свято, я пыталась не подходить к нему, не смотреть. Я запирала его в сейф... выбрасывала ключ... Но я... я не могла. Дрожь вернулась, но теперь это была не мелкая рябь, а глубокие, судорожные вздрагивания, сотрясавшие всё её тело. Она обхватила себя руками, будто пытаясь удержать разлетающиеся осколки. Слёзы потекли по щекам не градом, а медленно, тяжело, оставляя блестящие тропинки в зелёном отсвете камина. Они казались чёрными в этом адском свете. — Там, в этом зеркале, было..., — она зажмурилась, её лицо исказила гримаса боли. — Было тепло. Понимаете? Просто тепло. Нежное, заботливое... ты заваривал чай, и напевал, и у тебя на свитере были катышки... А я... я была так чертовски одинока!!! Последние слова вырвались уже криком. Она оторвала руки от себя и резко шагнула к нему, её трясло так, что казалось, кости вот-вот выскочат из суставов. Зелёный огонь в камине взметнулся выше, отбрасывая на стены гигантские, рвущиеся тени. — И ты пришёл! — закричала она, тыча в него пальцем, срываясь на «ты», теряя последние остатки дистанции. — Со своей праведной яростью! Со своей остановкой времени! Разбил мою дверь, мой последний укромный уголок! Заставил меня вывалить эту... эту грязь! Тебе мало было знать, что я шпионила? Тебе нужно было докопаться до самого дна, до этой трясины, из которой я выползла?! Удовлетворил своё любопытство, часовщик?! Она истерически смеялась сквозь слёзы, задыхаясь. Её крик был полон беспомощной ярости, обиды и такой оголённой боли, что воздух в кабинете стал резать, как осколки стекла. Иван Степанович стоял, оглушённый. Его собственная ярость, холодная и принципиальная, растворилась, уступив место стремительному, всепоглощающему чувству вины. Он видел не опасную соперницу или бесчестного шпиона. Он видел израненную, одинокую женщину, которую он сам, своим праведным гневом, загнал в этот угол и заставил выплеснуть наружу старую, незаживающую рану. — Кира..., — тихо сказал часодей, сделав шаг вперёд, осторожно, как к дикому, загнанному зверю. Его голос, ещё недавно звучавший как приговор, теперь был мягким, сбитым с толку. — Кира, остановись. Дыши. — Не подходи! — выкрикнула она, отскакивая, но её ноги подкосились, и она едва удержалась, ухватившись за спинку кресла. Её плечи тряслись в немом рыдании. — Я не хотел этого, — сказал он, и в его словах была горькая, пронзительная искренность. Он больше не был судьёй, он был соучастником. — Я думал... Я видел только вторжение. Нарушение. Я не знал... про тепло.... Последнее слово он произнёс с таким изумлением, будто впервые осознал всю парадоксальность ситуации. Его убежище, его простой быт, который он считал скучным и частным, для кого-то стал островом спасения. — Ты не виновата, — вырвалось у него, неловко, непривычно. — Не в этом, не в том, что искала... это. Виноват я. Я ворвался сюда, как дурак с кувалдой, не понимая, что ломаю не шпионский пост, а... окно.... Я не пожалел, — тихо, но чётко сказал он, глядя на её согбенную, трясущуюся фигуру. — Узнав правду. Пожалел о другом, о том, что заставил тебя её высказать вот так. Сейчас. Когда ты... не была готова... Киврин больше не знал, что сказать. Все его принципы, всё мастерство часовщика, умевшего разбирать и собирать сложнейшие механизмы, оказались бесполезны перед сломанным механизмом человеческой души. Он мог только стоять и ждать, пока буря внутри неё не начнёт понемногу стихать, чувствуя тяжесть своей вины, как гирю на сердце. Его слова не достигли цели. Они не проникли сквозь стену истерики и боли. Вместо успокоения они, казалось, подлили масла в огонь. — Не жалеешь?! — выкрикнула Шемаханская, и её голос сорвался на визгливую, истерическую ноту. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с тушью, создавая на её бледном лице чёрные, трагические разводы. Вся её фигура выгибалась от рыданий, сотрясаемых мощной дрожью. — Ты сломал всё! Всю хрупкую… всю эту… иллюзию! И ты стоишь и говоришь о «готовности»?! Я ненавижу! Ненавижу тебя за эту… спокойную праведность! Ненавижу себя за эту слабость! И с последним криком, в котором слились вся накопленная годами ярость, боль и отчаяние, она замахнулась. Не кулаком — открытой ладонью, с безупречными, но сейчас сведёнными в коготь пальцами. Удар был нерассчитанным, диким, но отчаянно сильным. Иван Степанович не уклонился, он поймал. Его руки, привыкшие к ювелирной точности, сомкнулись на её запястьях с неожиданной для него самого силой и резкостью. Хватка была железной, но не болезненной — сдерживающей, останавливающей. — Успокойся, Кира. Это не поможет, — его голос прозвучал у неё прямо над ухом, низко и напряжённо, но она не слышала, вырывалась, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки, её рыдания стали беззвучными, тело выкручивалось в его хватке. Он понял, что слова бесполезны, что логика и разум в этой комнате мертвы. Оставалось только действие. Быстрым, решительным движением он развернул её. Не грубо, но не оставляя выбора. Её спина упёрлась в мягкую спинку широкого кожаного дивана, стоявшего у стены. И прежде чем она успела вновь собраться для борьбы, Киврин усадил её — почти бросил в глубокие подушки, всё ещё не выпуская её запястий. Она вскрикнула — коротко, от неожиданности и внезапной потери опоры под ногами. И тут её взгляд, полный слёз и ярости, встретился с его. И в нём она увидела не гнев, не осуждение, а ту же самую дикую, неконтролируемую бурю, что бушевала в ней, только сдержанную титаническим усилием воли. И что-то ещё. Что-то тёмное, решительное и пугающе незнакомое. Он не отпустил её руки. Вместо этого он поставил одно колено на диван, между её ног, втиснувшись в её личное пространство, заполнив его собой. Он наклонился.... ближе.... ещё ближе. Его дыхание, сбившееся и тёплое, смешалось с её прерывистыми всхлипами. И он поцеловал её. Это не был нежный, вопрошающий поцелуй, это было завоевание. Молчаливый, властный приказ о прекращении огня. Его губы нашли её губы с абсолютной, безошибочной точностью, сквозь солёные потоки слёз. Он не просил — он брал. Губы его были твёрдыми, горячими, безжалостными в своей настойчивости. Он поймал её нижнюю губу между своих, прижал, заставил её отозваться. В поцелуе не было ласки — было отчаяние, гнев, протест против всей этой боли, и признание, и поглощение. Кира замерла, всё её тело, секунду назад выгибавшееся в рывке, обмякло от шока. Рыдания застряли в горле. Её широко открытые, полные слёз глаза смотрели прямо перед собой, в сантиметрах от его закрытых век. Она не отвечала. Не могла. Её разум, ещё секунду назад захлёстываемый хаосом, опустел, превратившись в белый шум. Он отпустил её запястья. Его руки переместились — одна вцепилась в спинку дивана рядом с её головой да так, что костяшки пальцев побелели. Другую Иван запустил ей в короткие, огненные волосы, прижимая её голову к себе, не давая отстраниться, углубляя поцелуй. Его язык грубо коснулся сомкнутых губ, требуя входа — не прося, а требуя. И тогда внутри неё что-то переключилось. Трещина. Щелчок. Буря не утихла — она сменила вектор. Ледяной ужас и ярость начали плавиться под этим всепоглощающим, немым давлением. Из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук — не крик, не стон, а что-то среднее. И её губы, наконец, дрогнули. Не ответили, но и не сопротивлялись больше. Они разомкнулись под натиском его, позволив ему углубить поцелуй, который стал теперь не только захватом, но и странной, мучительной связью. Её руки, освобождённые, повисли в воздухе, потом медленно, неуверенно поднялись и впились пальцами в ткань его рубашки на спине, цепляясь, как утопающий за единственную соломинку. Он целовал её так, будто хотел высосать всю боль, всю истерику, всю горечь. Чтобы не осталось места ни для чего, кроме этого момента — грубого, неловкого, влажного от слёз, но невероятно живого. Поцелуй длился вечность и мгновение одновременно, пока в комнате не осталось ни звука, кроме их сбитого дыхания и тихого, влажного звука соприкосновения. Часодей почувствовал, как её тело, застывшее в параличе, начало оттаивать. Сначала лишь слабая ответная дрожь в губах, потом её руки, вцепившиеся в его спину, перестали просто цепляться — они сжались, впиваясь пальцами в ткань, притягивая его ближе. Её дыхание, ещё недавно рваное от рыданий, выровнялось, стало глубже, горячее, сливаясь с его. И когда он, на миг опомнившись, осознав дикость происходящего, попытался отстраниться — она не позволила. Её рука, скользнувшая из его волос на затылок, прижала его обратно с силой, которой он от неё не ожидал. Нет, она не отпускала. Тихий, хриплый звук, почти рычание, вырвался у неё из груди. Это был не протест, это была потребность. Потребность в том, чтобы этот контакт, эта единственная точка реальности в рушащемся мире, не исчезла. Он замер на мгновение, удивлённый, а потом его собственное сдерживание лопнуло. Если первый поцелуй был попыткой остановить бурю, то второй стал самой бурей. Он полностью погрузился в неё, его колено, всё ещё стоявшее между её ног, раздвинуло их шире, позволяя ему вплотную прижаться к ней всем телом. Вес его обрушился на неё, вжимая в мягкую кожу дивана. Он отпустил спинку дивана, и его рука скользнула с её волос на щеку, большим пальцем стирая остатки чёрных, солёных следов, затем опустилась ниже, обхватив её шею, чувствуя под пальцами бешеный пульс, бьющийся в такт её сломанному дыханию. Поцелуй стал глубже, отчаяннее, влажнее. Исчезли все мысли о должностях, о тайнах, о боли. Осталось только острое, животное узнавание в темноте. Она ответила ему теперь с равной яростью, её язык встретился с его в жарком, безмолвном споре, её зубы слегка задели его губу — не укус, а обоюдоострая ласка, полная той же дикой энергии. Она выгнулась под ним, её бёдра приподнялись, встречая давление его тела. Её короткие волосы были растрёпаны, щеки пылали. Всё, что было между ними — зеркало, ложь, гнев, страх — расплавилось в этом одном, всепоглощающем жесте. Они дышали друг другом, как воздухом после долгого удушья, и в этой тишине кабинета, освещённого теперь только холодным светом луны из окна, звучал лишь прерывистый стон, хриплый вздох и шелест одежды о кожу. Мир сузился до пространства между их телами, до точки соприкосновения губ, до немого вопроса, на который не было слов, только этот бесконечный, жаждущий ответ. Его губы оторвались от её губ, оставив их разомкнутыми, влажными и одурманенными. Он перевёл дыхание, и его горячее, прерывистое соприкосновение переместилось на её щёку, к уголку рта, к линии скулы. Киврин целовал её лицо, смахивая языком остатки слёз, словно пытаясь стереть саму память о них, о боли, о всём, что было до этой минуты. Потом его губы сползли ниже. К тёплому, пульсирующему изгибу её шеи. Первое прикосновение его губ к тонкой, нежной коже под ухом заставило ведьму вздрогнуть и выдохнуть резкий, короткий звук. Не возражение — а потрясённое признание. Его дыхание обжигало, а следом шли поцелуи — уже не грубые, а исследующие, медленные, почти невыносимо чувственные. Он находил пульсирующие точки, впадину у ключицы, место, где бился её встревоженный пульс, и задерживался там, прижимаясь губами, затем языком, оставляя влажные, горячие следы, которые заставляли её кожу покрываться мурашками. Кира закинула голову назад, упираясь затылком в спинку дивана, подставляя ему шею, горло, сдаваясь этому потоку ощущений. Её глаза были закрыты, ресницы, слипшиеся от слёз, теперь отбрасывали тени на щёки. Её руки, всё ещё вцепившиеся в его спину, начали двигаться. Одна продолжала сжимать складки его рубашки, а пальцы другой — длинные, нервные, всё ещё слегка дрожащие — потянулись вверх, к его шее. Они наткнулись на узел галстука, тугой и правильный, последний бастион его обыденного, строгого облика. Её пальцы скользнули по шёлку, сначала неуверенно, срываясь. Раздражение, внезапное и острое, мелькнуло на её лице. Она не хотела препятствий, не хотела этой ткани между ним и её ладонью, которая жаждала прикоснуться к его коже, почувствовать жар и жизнь под ней. Она вцепилась в узел. Не стала его аккуратно развязывать — нет. Её пальцы, сильные и решительные, впились в материал и потянули. Шёлк заскрипел, узел сдавился, а затем начал медленно, с сопротивлением, расползаться под её натиском. Она не отпускала, её дыхание участилось, стало совпадать с ритмом его поцелуев на её шее. Каждое движение её пальцев, каждое ослабление узла было маленькой победой, разоблачением, сдиранием ещё одного слоя. Наконец, узел поддался. Галстук ослаб, повис на шее, и она, с торжествующим, едва слышным выдохом, потянула за один конец, вытягивая его из-под воротника. Шёлк соскользнул, упал на диван, бессильный и забытый. Её пальцы немедленно впились в распахнутый воротник его рубашки, касаясь горячей кожи у основания горла, чувствуя сильное биение его сердца, которое теперь билось так же бешено, как и её собственное. Шемаханская держала его так, пальцами на его шее, в то время как его губы опускались всё ниже, к вырезу её блузки, а её взгляд, полный тёмной, непрочитанной решимости, встретился с его, когда он на миг поднял голову. В этом взгляде не было просьбы о разрешении. Было молчаливое требование продолжать, идти дальше, туда, где не останется никаких преград — ни тканевых, ни душевных. Свобода, обретенная ее пальцами, была опьяняющей. Скинув галстук, она не остановилась, ее руки, теперь уверенные и требовательные, скользнули под расстегнутый воротник его рубашки, ладони прижались к горячей коже его груди, чувствуя под пальцами твердые мышцы и бешеный ритм сердца. Этот стук был музыкой, заглушающей последние отголоски истерики, заполняющей все внутри нее гулом жизни, жажды, настоящего. Его губы, почувствовав ее ответ, стали еще более настойчивыми. Киврин отпустил ее шею, чтобы обеими руками взяться за пуговицы ее строгой блузки. Его пальцы, обычно такие точные и неторопливые с крошечными шестеренками, теперь торопились, дрожали, срывались с мелких перламутровых пуговиц. Несколько штук, не выдержав натиска, отскочили с тихим щелчком, покатившись по коже дивана и на пол. Он отстранился на мгновение, чтобы смотреть, как ткань расходится, обнажая темное кружево бюстгальтера и бледную, покрытую мурашками кожу под ним. Взгляд его потемнел, стал абсолютно непроницаемым, в нем не осталось ничего от часодея, только чистая, необузданная мужская оценка и желание. Он наклонился и прижался губами к обнаженному участку кожи над кружевом, чуть ниже ключицы. Дыхание его было горячим, а поцелуй — влажным, открытым, заставляющим ее выгнуться всем телом, податься ему навстречу. Ее руки тем временем нашли свой путь. Она с силой оттянула его рубашку из-под ремня, и ее ладони устремились под ткань, исследуя горячую кожу его спины, напряженные мышцы, линию позвоночника. Кира тянула его к себе, сливаясь с ним в поцелуе, который снова стал властным и требовательным с ее стороны. Ее язык вторгся в его рот, смелый и неумолимый, заявляя о своих правах, о своей потребности. Он стонал в ответ, низкий, хриплый звук, который вибрировал у нее в губах. Его руки скользнули под ее спину, нащупывая застежку бюстгальтера. Магия тут была ни при чем — только ловкость и отчаянное желание. Защелка поддалась, и кружево ослабло, но он не стал стягивать его, лишь отодвинул одной рукой, освобождая путь для своих губ. Когда его рот коснулся ее груди, она резко вскрикнула — коротко, резко, как от удара током, ее пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а прижимая сильнее. Он не был нежен, он был жаден, его язык и губы исследовали, покоряли, зажигали нервные узлы огнем, который растекался по всему ее телу, выжигая последние остатки стыда и страха. Она металась под ним, ее бедра прижимались к его ноге, все еще стоявшей коленом между ее ног, ища трения, облегчения, большего. Одежда стала невыносимой помехой. Она рванула его рубашку, пытаясь стянуть с плеч, он в ответ стаскивал с нее блузку, срывая ее с одного плеча, потом с другого. Ткань рвалась в местах швов, но никому не было до этого дела. Воздух в кабинете стал густым, насыщенным запахом их кожи, возбуждения, сломанных границ. И когда, наконец, его кожа соприкоснулась с ее кожей — грудь к груди, живот к животу — они оба замерли на секунду, задыхаясь. Это был шок. Шок от близости, от наготы, от того, как идеально их тела подходили друг другу, заполняя все пустоты, все изломы. Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде не было вопросов — было признание. Признание в том, что они оба зашли слишком далеко, чтобы остановиться, что они оба в этом аду отчаяния нашли друг друга. И что нет пути назад. Он двинул бедрами, и она почувствовала его твердое, горячее желание сквозь слои оставшейся одежды. Этого было достаточно, чтобы последние искры разума погасли. Она обвила его ногами вокруг бедер, притягивая его ближе, в немом, отчаянном приглашении. — Иван..., — прошептала Шемаханская, и в ее голосе не осталось ничего, кроме хриплой, всепоглощающей жажды. Но он вдруг замедлил эту бешеную капитуляцию. Его губы оторвались от ее кожи, и прежде, чем она успела протестовать, сильные руки обхватили ее талию. В одном плавном, властном движении он приподнял ее с дивана — она лишь успела вскрикнуть от неожиданности — и опустил обратно, но уже горизонтально, на широкую мягкую кожу. Киврин положил ее, как кладут что-то драгоценное и хрупкое, но при этом удерживая в полной своей власти. Иван Степанович навис над ней, опираясь на руки по обе стороны от ее головы, его тень полностью накрыла ее. Он смотрел сверху вниз, его дыхание было тяжелым, а во взгляде бушевала та же буря, но теперь управляемая железной волей. Он рассматривал ее: растрепанные огненные волосы на темной коже, разорванную блузку, полузакрытые, полные темного вызова глаза. «Стой», — словно говорил этот взгляд. — «Это мой ход». И он его сделал. Его руки опустились на ее бедра. Пальцы впились в ткань строгой юбки. Он не стал искать молнию или пуговицы, просто взял обеими руками за подол и резко, с низким шуршанием, задрал ее вверх, к ее талии, обнажая длинные ноги в чулках с кружевными подвязками и темное, соблазнительное кружево нижнего белья. Воздух вырвался из ее легких шипящим звуком. Не стыда — а признания его силы, его права, она выгнулась, помогая ему, ее бедра приподнялись с дивана. Ее руки потянулись к его брюкам, к ремню, но он на мгновение поймал ее запястье, снова прижал к дивану, заставив застыть под своим весом и взглядом. «Нет, — сказало его молчание. — Сначала я». Только когда он удовлетворил свое визуальное голодание, когда его ладонь провела по обнаженному бедру, заставив ее содрогнуться, он позволил себе отпустить ее руку и тогда ее пальцы, дрожащие от нетерпения, набросились на его ремень. Металлическая пряжка, холодная и гладкая, поддалась под ее натиском с громким, решительным щелчком. Она рванула кожаный ремень прочь, и он соскользнул, как змеиная кожа, ее руки немедленно устремились к пуговице и молнии на его брюках. Ткань была тугой, но ее движения, подпитываемые отчаянной целеустремленностью, не знали помех. Молния расстегнулась с резким, властным звуком. Он помог ей, приподняв бедра, и темные брюки сползли вниз, запутавшись вокруг его ног, но уже не имея значения. Она отшвырнула их прочь взмахом ноги. Теперь между ними оставались лишь последние тонкие барьеры — ее кружевное нижнее белье и его боксеры, натянутые от напряженного желания. Он не стал их снимать. Не стал тратить время. Его рука скользнула между ее ног, ладонь прижалась к теплому, влажному кружеву. Кира резко вдохнула, ее глаза закатились, и все тело выгнулось навстречу его прикосновению. Он сдвинул тонкую ткань в сторону — жест интимный, грубый и бесконечно откровенный. Его пальцы коснулись ее самой сути, горячей, влажной и готовой принять его. В ответ ее рука потянулась к нему, обхватив его через ткань белья, чувствуя всю его твердую, неумолимую силу. Она с силой стянула его боксеры вниз, больше не было преград: ни физических, ни душевных. Он навис над ней, его колено раздвинуло ее ноги шире. Его взгляд, темный и бездонный, впился в ее. В нем не было вопроса, было признание неотвратимости. Признание того, куда их завела эта вспышка ярости, боли и невысказанной тоски. Он вошел в нее. Не медленно, не осторожно. Одним глубоким, властным толчком, который заполнил ее полностью, вытеснив воздух из легких и мысли из головы. Кира вскрикнула — резко, гортанно, и ее ноги тут же обвили его бедра, пятки впились ему в спину, притягивая его глубже, еще глубже, стирая последние миллиметры дистанции. Это не было любовью, это было землетрясением. Стихийной силой, сметающей на своем пути все преграды, все условности, всю накопленную годами боль. Его движения были сильными, ритмичными, неумолимыми, каждый толчок был словно попыткой достичь самой сердцевины того холода, что скрывался в ней, растопить его своим жаром. Шемаханская отвечала ему с равной яростью, ее тело двигалось в унисон с его, ее руки цеплялись за его плечи, спину, волосы. Она кусала его губу, когда их рты сходились в жарких, беспорядочных поцелуях, она стонала ему в ухо хриплые, бессвязные слова, в которых смешались его имя, проклятия и мольбы. Диван скрипел и стонал под их объединенным весом, в такт их яростному единению. В комнате, освещенной лишь холодным лунным светом, царил хаос из прерывистого дыхания, приглушенных стонов, шуршания кожи о кожу. Они были двумя одинокими кораблями, нашедшими друг друга в абсолютном шторме, и их единственным спасением было крушить друг друга волнами этой дикой, всепоглощающей страсти. Он смотрел на ее лицо, искаженное наслаждением, на полузакрытые глаза, на губы, припухшие от поцелуев, видел, как исчезает последняя тень директора Шемаханской, оставалась только Кира — оголенная, жадная, отчаянная. И в этом видении была своя, горькая победа. Она, в свою очередь, видела, как рушится каменная маска часодея Ивана Степановича Киврина. Видела мужчину, который терял контроль, которого захлестывали чувства, которого она, вопреки всему, смогла довести до этого — до потери самого себя в ней. Это было падение. Стремительное, всепоглощающее, взаимное уничтожение и они падали вместе, в объятия тьмы и огня, которые сами же и породили, не зная и не думая о том, что будет после. Сейчас существовало только это — пожирающее пламя, в котором сгорало все, кроме насущной, животной потребности друг в друге.