Флешбек. Любовь - это зло и боль

      *Колдовстворец. Конец учебного года. *       Библиотека всегда была местом их встреч. Но в этот последний майский день она стала местом казни.       Солнечный свет заливал просторный зал сквозь высокие стрельчатые окна, ложась на деревянные полы тёплыми, почти обжигающими прямоугольниками. В воздухе кружились пылинки, сверкая золотом. Пахло здесь удивительно уютно — сушёными травами, которые развешивала под потолком библиотекарша, старой кожей книжных переплётов, чуть сладковатой бумагой и чем-то ещё неуловимо родным, и тёплым.       Мария стояла у стеллажа с фолиантами по теории стихийной магии и сжимала в руке клочок бумаги. Пальцы дрожали. Не от холода — от злости. От той, которая давит изнутри, застилает глаза красной пеленой и заставляет забыть обо всём, кроме одной единственной, пульсирующей мысли: «Как он посмел?»       Напротив, за шатким деревянным столом, сидел он.       Дмитрий.       Высокий, поджарый, с каштановыми волосами, которые вечно падали на лоб, и с глазами, напоминавшими скорее гетерохромию, чем единый цвет — один чуть зеленее, другой с примесью янтарного. Сейчас эти глаза смотрели куда угодно, только не на неё. Он нервно дёргал ногой под столом, отчего вся конструкция жалобно скрипела, и переминал рукава рубашки — белой, расстёгнутой у горла, которая в этот душный момент казалась ему невыносимо тесной и жаркой. Он то и дело проводил пальцами по вороту, будто пытаясь ослабить невидимую удавку.       Мария смотрела на него и не узнавала. Где тот мальчишка, который ещё месяц назад шептал ей на ухо всякую ерунду, пока они бродили по ночному Колдовстворцу? Где тот, кто дарил ей цветы — полевые, скромные, но сорванные лично для неё?       Она перевела взгляд на бумажку в своей руке. Смятый, неровный листок, вырванный из тетради. Не письмо даже — записка. Несколько строк её знакомым, торопливым почерком.       «Мария, я принял решение. Нам нужно разойтись. Спасибо тебе за всё. Ты самое яркое событие в моей жизни, но, видимо, всё должно было закончиться».       Она перечитала эти строчки уже в десятый раз. Слова не менялись. Они всё так же резали по живому.       — И как давно ты принял это идиотское решение? — выпалила она, и голос её прозвучал глухо, с присвистом. Глаза, ещё недавно полные слёз, теперь обрели злобные очертания. В них читалась холодная, выверенная ненависть.        — И ещё и вот так? По какой-то дурацкой записке? Не лично? — Она смяла бумажку в тугой комок и швырнула ему в лицо. — Ты трус, Димка. Настоящий трус.       Комок ударил его в плечо и упал на пол, откатившись под стол. Дмитрий не стал его поднимать. Он только вздохнул — тяжело, обречённо, — и наконец поднял на неё глаза. В них читалась вина, но вперемешку с какой-то странной, неуместной решимостью.       — Я не готов был сказать тебе это в лицо, — произнёс он, и в его голосе сквозила усталость. — Ты бы… ты бы неправильно поняла.       — Я?! — Мария ахнула, разводя руками в стороны. От этого жеста её распущенные светлые волосы взметнулись, и солнечный зайчик скользнул по щеке. — Я неправильно поняла? Тут, если что, чёрным по белому написано «расстаться». На какой букве этого слова я поняла что-то не так? На «р»? На «а»?       — Да не хотел я расставаться! — Дмитрий вскочил со стула, и тот с грохотом отъехал назад, ударившись о соседний стеллаж. Библиотекарша шикнула из своего угла, но ни тот, ни другая не обратили на это внимания. — Я хотел увидеть твою реакцию. Понять, что ты на самом деле испытываешь.       Наступила тишина. Такая, что стало слышно, как тикают старинные часы у входа.       — Ч-что? — Мария опешила. Ей показалось, что она ослышалась. Или что он сошёл с ума. Оба варианта были одинаково ужасны. — Ты… ты что, проверял меня? — Она не поверила своим ушам. А потом её захлестнула новая волна ярости. Она схватила с ближайшей полки первую попавшуюся книгу — тяжёлый фолиант в кожаном переплёте — и швырнула её в него. — Дима, ты совсем с ума сошёл?! «Увидеть реакцию»? Это так ты меня любишь? Это так, по-твоему, поступают взрослые, адекватные люди?       Книга пролетела мимо, стукнувшись о стену, и упала на пол, раскрывшись где-то на главе о древних проклятиях.       — Ну, а что мне оставалось делать? — он уже не сидел, он стоял, опершись руками о стол, и его нижняя губа предательски дрожала, хотя он старался казаться твёрдым. — Ты стала отдаляться. Пока я был в отъезде, ты толком не интересовалась, как у меня дела. Зато подружек послушать тебе было важнее. Или вон с Ильей своим недоделанным скакать! — Он выплюнул имя её друга, словно оскорбление. — Я был уверен, что тебе плевать на меня стало. Ты была… другой. Я тебя не узнавал.       Мария слушала, и внутри неё что-то переворачивалось. Сначала боль. Потом злость. А потом — страшное, опустошающее чувство несправедливости.       — Ах, вот оно что, — она рассмеялась. Редко, неестественно, таким смехом, от которого становится жутко. — Мальчик понял кого быть в моей шкуре. Устроил мне проверку. А ты не пробовал просто поговорить? Спросить, что происходит? Или для этого нужно иметь не только яйца, но и мозги?       — Я…       — Молчи! — Она сделала шаг вперёд, и он невольно отступил. — Я, знаешь ли, тебе в рот заглядывала. Рассказывала тебе что-то постоянно, делилась всем, что меня волнует. А ты в ответ? «Блин, ты это уже говорила, хватит повторяться». Или: «Мне не особо это интересно, не отвлекай от дел». — Она передразнила его голос, утрируя, но в этом утрировании было столько боли, что Дмитрий сжался. — Да я тобой, бедным, интересовалась больше, чем собой! Каждое твоё дурацкое изменение настроения вылавливала, пыталась угодить. А ты вместо того, чтобы хоть чуть-чуть оценить мой вклад, наоборот — привык. Привык, что я всегда рядом, что я поддержу, что я стерплю. И охренел!       Она чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от слёз — от обиды. От злости на него и на себя за то, что позволила так с собой обращаться.       — Я рисовала тебя украдкой на парах, только чтобы увидеть твою улыбку, когда покажу! Я умудрилась притащить сюда простлюдную камеру, чтобы снимать наши дурацкие счастливые моменты, а ты вместо этого только глаза подкатывал, когда я просила улыбнуться. А теперь ты мне говоришь, что мне на тебя всё равно? — Голос её сорвался на хрип. — Да я… я всегда думала о тебе. Вытаскивала из тебя хоть какие-то слова, потому что сам ты хрен что можешь рассказать. А если мы ругались, то, как ты мог заметить, милый, припоминал что-то плохое только ты. Я же — все твои косяки забывала, как дура!       Она заходила из стороны в сторону, стуча каблуками по деревянному полу. Эхо разносилось по тихой библиотеке, и библиотекарша, вздохнунув, вышла в соседнюю комнату, оставив их наедине с их скандалом.       — Ты сухарь, Дима, — выдохнула Мария, останавливаясь напротив него и глядя прямо в глаза. — Бесчувственный сухарь. Не знаю, любил ли ты меня вообще, или тебе просто нравилось, что я рядом, но одно я поняла точно: ты привык, что я от тебя никуда не денусь.       Дмитрий стоял, низко опустив голову. Его пальцы вцепились в край стола так, что побелели костяшки. Слова били без промаха. Он молчал, не зная, что сказать.       — Послушай… прости, — наконец выдавил он. — Я не думал, что мог быть таким. Я никогда этого не замечал. — Он поднял голову, и в его глазах на миг блеснуло искреннее раскаяние. — Я думал… я думал, я поступаю правильно. Следил за тобой, анализировал. А надо было просто подойти и обнять? Да?       — Хотя бы, — сухо ответила она.       — Я идиот. Слепой идиот, — сказал он и сделал шаг к ней. — Прости. Прости меня, пожалуйста.       Он обнял её. Мария не отстранилась — просто замерла, чувствуя, как его руки сжимают её плечи, как он утыкается носом в её макушку. Пахло от него всё так же — пряным шампунем и чем-то горьковатым, табачным. Она сдерживала дыхание, чтобы не разреветься.       — Я дурак, — бормотал он. — Просто ревновал. Боялся, что ты уйдёшь к кому-то, пока меня нет. И сам спровоцировал. Прости.       Он извинялся долго. Всю перемену, потом после занятий, а вечером, когда она ушла к себе в общежитие, — стоял под окнами женского корпуса и кричал её имя, пока кто-то из воспитателей не пригрозил вызовом родителям. Он вроде бы понял. Понял, что мог потерять. Что потеря почти случилась.       *Месяц спустя. *       Месяц пролетел быстро, но для Марии он тянулся неделями — нервными, рваными, полными сомнений. В её голове то и дело всплывали те самые обидные моменты. Словно кто-то заедал пластинку. Теперь она не молчала — она говорила. Высказывала Диме всё, что её тревожило, что ранило, что не давало покоя. Делилась страхами: боялась, что остыла к нему совсем, что эта его «проверка» что-то сломала внутри неё. Боялась, что чувства не вернутся.       — Ты просто себя накручиваешь, — отвечал он, пожимая плечами. — Сама. У тебя голова слишком умная, вот она тебя и мучает. Всё у нас хорошо, правда.       Но не было хорошо. Мария чувствовала это каждой клеткой. То неловкое молчание, когда они оставались вдвоём. То, как он старается быть внимательным, но внимание это какое-то… механическое, будто он сверяется со списком. Как он смотрит на неё с надеждой, а она не может выдавить из себя даже улыбку. Её разрывало. Она хотела любить его по-прежнему, изо всех сил пыталась зацепиться за те чувства, что были, но каждый день они ускользали сквозь пальцы.       В конце концов они оба поняли: дальше так нельзя.       Инициативу взял на себя он. В этот раз — без глупых записок. Пришёл лично. Сказал: «Если ты хочешь это закончить, то давай. Я сделаю всей чтобы вернуть тебя назад.». Не обвинял, не истерил. Просто признал, что сломал то, что было между ними, и склеить заново не выходит.       Марии было плохо. Невыносимо, тошнотворно плохо. Она снова начала чувствовать себя виноватой в расставании. «Вот он только начал стараться, что-то делать, — убеждала она себя. — А я нос ворочу и хорошего мальчика посылаю». Она перестала винить его и снова переключилась на себя — кусала локти за все свои мнимые грехи, прокручивала в голове каждый свой промах, каждое резкое слово.       С подругами она не делилась. Молча, ни с кем не обсуждая, она переживала это внутри. Запиралась в комнате, ложилась на кровать, смотрела в потолок и просто ждала, когда боль утихнет. Не плакала — потому что слёзы перестали выходить. Смотрела в одну точку и думала: как так вышло, что 2 года отношений рассыпались в прах за один вечер?       Дмитрий в свою очередь клялся и божился, что он добьётся её расположения снова, что она первая в его жизни, такая прекрасная девушка, которую нельзя отпускать. Он обещал всё исправить. Вылавливал на улице, писал длинные сообщения, пытался удивить. Месяц стараний. Полтора.       Мария боялась. Боялась, что, если снова сойдётся с ним, всё вернётся на круги своя. Он снова станет прежним, она снова будет ждать тепла, которого нет. Поэтому на возобновление отношений не соглашалась. Только согласилась «пообщаться». Так, издалека. Без обязательств. Дмитрий согласился. Но постепенно его пыл угасал. Общение начало держаться только на Марии — она тянула, спрашивала о делах, старалась поддерживать искру. А потом она решила помолчать. Проверить. Помолчит она — заговорит ли он?       В итоге замолчал он.       Навсегда.       ***Больно ли было? ** *       Ужасно.       Мария ждала другого. Ждала, что он будет и днями, и ночами стоять под окнами, писать стихи, забрасывать цветами, отгонять от неё всех возможных ухажёров. Что он докажет, что его любовь настоящая, что он способен бороться долго. Может, с её стороны это звучит нарциссично, но ей не хватало этого из него изначально. Хотелось, чтобы он хоть раз поступил как в кино — отчаянно, безумно, через «нельзя». Чтобы выбрал её, а не свою гордость.       А он… сдался. Отступил. Решил: «Какой смысл? Смысл тратить время на неё, когда она вечно воротит нос? Когда он весь такой из кожи вон лезет, а она всё нет да нет».       Просто сдался.       Мария узнала об этом от общих знакомых. И сначала не поверила. А потом увидела своими глазами — как он стоит в компании каких-то девчонок, которые окружили его стеной, и улыбается им той самой улыбкой, которая когда-то предназначалась только ей.       — Вот женщин называют шлюхами и куртизанками, — обиженно сказала она однажды подруге, кивая в сторону этой компании. В её голосе дрожала боль. — А у мужчин это как называется? Как называется, когда они водят хороводы вокруг каждой юбки?       Подруга не ответила. Только вздохнула.       Мария смотрела, как её бывший парень — в её голове всё ещё подчёркнуто «мой» — общается с какой-то кудрявой, большелобой, щекастой девицей. Это описание стояло в голове Марии чётким монументом, отпечаталось на подкорке. Она плакала. Печалилась. Замыкалась.       Отъезд в Англию, который раньше казался просто возможностью, теперь превратился в спасательный круг. Начало конца. Хотя изначально она планировала оставаться на родине — с ним.       А он исчез. Забил. Забил так нагло и по-хамски, что в груди Марии это отзывалось долго и мучительно. Она хотела ненавидеть его, но вместо этого ненавидела себя. За то, что именно она инициировала разрыв. За то, что не отвечала на его робкие попытки. Хотя прекрасно знала: он не пробовал всерьёз. Так, наскоком.       Всем вокруг она доказывала, что ей плевать. Улыбалась. Шутила. Говорила, что это к лучшему. А в глубине души всё ещё ждала. Ждала, когда он приползёт на коленях. Бред, глупость, но надежда теплилась, как свечка на ветру — догорала, но не гасла до конца.       Она не рассматривала других парней даже как потенциальных спутников жизни. Ни с кем не переходила на флирт, даже когда кто-то проявлял интерес. Сидела и ждала. Ждала чуда. Ждала, что всё вернётся.       Итог — разбитое сердце и железобетонный панцирь, который она наращивала на себе слой за слоем.       ***А он… ** *       — А он — козёл, — прошептала Мария тихо-тихо, почти беззвучно, когда через полгода сидела над чемоданом, собирая вещи в Англию.       Слёзы капали прямо на стопку аккуратно сложенных свитеров. Она даже не пыталась их вытирать.       Девушка поставила крест на любви. На парнях. На романтике вообще. Полностью приняла решение отстраниться от этого гадского чувства, которое приносит только боль и унижение. Хотела забыться. Не получалось.       Расставание накатывало волнами. То тоской — тягучей, липкой, когда хочется лечь и не вставать. То злостью — холодной, яростной, от которой хотелось крушить всё вокруг. То и тем, и другим одновременно. Описать эти чувства словами было невозможно. Это просто боль. Обида. Дрожь в коленях и ком в горле, такой твёрдый, что казалось, вот-вот разнесёт трахею к чёртовой матери. Слёзы подступали каждый раз при любом упоминании или воспоминании, которых за два года накопилось так много, что от них никуда не деться.       Показательно: она не выбросила даже фотографии. Даже те, где они смеются, обнявшись. Даже снимки, где он дурачится или она выглядит нелепо. Она их спрятала. В дальний ящик стола, под стопку старых тетрадей. Спрятала, потому что не могла выбросить. Потому что до сих пор не верила, что это конец. В глубине души она всё ещё надеялась — может быть, когда-нибудь, через год, через два, он одумается. Постучит в дверь. Скажет, что ошибался.       А верность? Она хранила верность ему даже после расставания. Ни с кем, ни на грамм. И кто бы это оценил на самом деле? Только она сама, когда ночью, оставшись одна в пустой комнате общаги, сжимала подушку и не могла уснуть.       Он стал железобетонной фигурой в её жизни. Вычленить его из головы, из сердца, из каждого воспоминания — казалось невозможным. Как вырезать часть самой себя.       Все слёзы скатывались в злость, а злость — в тревогу. Она боялась спать. Потому что во сне он приходил — такой, каким был в первые месяцы, внимательный, нежный, и наяву ей становилось только хуже. Она боялась оставаться одна в пустом родительском доме. Раньше, когда родителей не было, он приходил. А теперь — тишина. И тишина давила.       Организм, который должен был уже за полгода привыкнуть, выдавал всё новые и новые порции тревоги и разочарования. Сердце, которое должно было зажить, каждый раз открывалось заново, стоило только представить его лицо.       Она уехала в Хогвартс не потому, что этого хотели родители. Она бежала. От собственных мыслей, от привычки оглядываться на дверь в его ожидании, от желания просто поменять обстановку — хоть как-то отвлечься, перебить боль новыми впечатлениями.       И теперь, оказавшись в замке, среди новых лиц, новых правил, новой магии, она дала себе слово: никакой романтики. Никаких «чувств». Никаких мальчиков, которые могут войти в доверие, а потом разбить сердце.       В Хогвартсе никто не знал об этой истории. Не знала Лили, не знала Марлин. И уж тем более не знал Сириус Блэк, который, дразня её «ведьмой» и пытаясь вызвать на откровенность, понятия не имел, что причина её колючести и страха перед близостью кроется не в «сложном характере», а вот в этом — в разбитой любви, предательстве и месяцах, потраченных на заживление ран, которые, как выяснилось, ещё не совсем зажили.       И когда Сириус в очередной раз касался её, смеялся, злил, был слишком близко, Мария отступала не потому, что он был ей противен. А потому, что она боялась. Боялась поверить. Боялась, что если снова откроется, то история повторится.       Она пряталась за «характером». Но за этим «характером» стояла обычная, уставшая, напуганная девчонка, которая когда-то очень сильно любила — и очень сильно обожглась.