Проект «Блу»

Создание жизни — это всегда акт насилия над хаосом. Сначала идёт идея, чистый призрак совершенства, парящий в сознании творца. Потом — попытка воплотить его в глине, в коде, в синтезированной плоти. И почти всегда первая попытка обречена на провал. Не потому что она плоха, вовсе нет, а потому что слишком идеальна в замысле и слишком хрупка в материи. Так был создан Грин. Его назвали в честь зелени дубовых листьев за окном лаборатории — цвета, который профессор Сэмюэль Оак считал символом жизни, сопротивления, природной силы. Грин должен был стать венцом творения: идеальная генетика, безупречные вокальные данные, пластичный ум, способный усвоить любую технику. Его выводили в биореакторе, подпитывая аминокислотами и синтетическими нейростимуляторами. Но тело, стремящееся к идеалу, часто игнорирует волеизъявление души, которой у него, в общем то, ещё нет. Сердце Грина — искусственный мышечный мешок — отказалось принимать реальность. Оно билось ровно семьдесят два часа после извлечения из капсулы, а затем замерло, не справившись с простой, невыносимой правдой: оно не хотело жить в мире, где жизнь — это товар. Профессор Оак стоял над маленьким, безупречным по форме телом и впервые за долгие годы почувствовал нечто, близкое к раскаянию. Не к любви, конечно нет, — раскаянию. Он вытер вспотевший лоб, удалил файлы и записал в журнале: «Эксперимент «Грин»: неустойчивость сердечно-сосудистой системы. Окончился неудачей. Начать серию B.» Мёртвого мальчика утилизировали без остатка. От него не осталось даже фотографии. Только номер на стеклянной колбе и тень в памяти создателя, которая иногда, в редкие моменты усталости, казалась более живой, чем всё, что было после. Серия B. Профессор Оак понял, что ошибся, стремясь к абстрактному совершенству. Теперь ему нужно было нечто устойчивое, адаптивное, с сердцем, которое не разобьётся о правду. Он добавил в генетический суп щепотку агрессии, каплю нарциссизма, толику эмоциональной пластичности, граничащей с социопатией. Он не хотел монстра — ему нужен был тот, кто отчаянно хватался бы за свою жизнь всеми возможными способами. Процесс роста ускорили до предела. В амниотической жидкости нового реактора плавало существо, которое с самого начала дёргалось резче, реагировало на свет раздражённо, а на звуки голоса профессора поворачивало голову, как бы оценивая источник. Когда его извлекли, он не заплакал. Он закричал. Резко, требовательно, без какой-либо тени беспомощности. Его назвали Блу. Цвет холодной глубины, ледниковой выдержки, искусственного неба на потолке купола. Это имя дали ему инопланетные кураторы проекта, увидев первые тесты. Оно звучало современно, звонко и легко запоминалось. Профессор Оак не стал спорить. Он звал его «проект B», «единица» или просто «мальчик». Но для мира — для зрителей шоу, для покупателей билетов на его выступления — он был Блу Оак. Идеальный актив. С самого начала Блу ненавидел это имя. Оно было ярлыком, кличкой, оно стирало его индивидуальность, которой, впрочем, у него никогда и не было. Он чувствовал себя не мальчиком, а продуктом. А продукт, как это заведено, должен быть безупречным, удовлетворяя всем запросам потребителя. Его обучали всему: вокалу от классического до хриплого индастриала, хореографии, актёрскому мастерству, психологии воздействия на аудиторию, этикету при общении с инопланетными хозяевами. Его тело тренировали до изнеможения, голос ставили, ломая естественные связки и наращивая искусственные для большего диапазона. Он учился улыбаться, когда ему было больно, и плакать по команде, когда душа была пуста. Он был совершенным инструментом. И всё же в его глазах цвета помутневшего янтаря жило постоянное, неутолимое чувство: этого недостаточно. Он видел, как профессор Оак просматривал записи его тренировок с бесстрастным лицом, отмечал успехи сухими пометками, а после уходил в дальнюю лабораторию, где содержался найденный дикарь — Ред. И там профессор задерживался надолго. Блу мог наблюдать через мониторы: Оак не тренировал Реда, он с ним разговаривал. Молчаливый, дикий мальчик с шрамами на руках и пустым взглядом просто сидел, а профессор мог часами говорить с ним о чём-то — о звёздах, которые видел Ред на свободе, о вкусе дождя, о страхе. И иногда, очень редко, Ред что-то отвечал хриплым шёпотом. И в эти моменты лицо профессора Оака оживало. На нём появлялось выражение, которого Блу никогда не видел, обращаясь к своему идеальному творению — живой, жадный, почти болезненный интерес. И тогда внутри Блу что-то закипало. Холодная, отточенная ярость. Его, создание номер один, плод десятилетий работы, сравнивали с дикарём, поднятым с грязного пола? Его безупречный вокал, его выверенные движения — с тем грубым, неотшлифованным рыком, который издавал Ред? Ненависть требовала выхода. И щель обнаружилась за кулисами, после шоу.