Дуэт

Профессор Оак, человек, продавший душу за право лепить живую глину, столкнулся с двумя тупиками. Первый — его шедевр, активная единица Блу. Безупречный, холодный, отполированный до ослепительного блеска, как хирургический скальпель. Он резал слух и взгляд идеальными нотами и линиями, но не оставлял следов в душе. В его выступлениях не было трения — того самого, что рождает искру, тепло, а затем и пожар эмоций у публики. Он был стерильной музыкой сфер, прекрасной и совершенно нечеловеческой. Второй тупик — найденный артефакт, Ред. Груда неотёсанного, дикого материала, в котором, однако, звериным инстинктом пульсировала та самая искра. Его рычание, вырванное из гортани под давлением боли или, что было реже, какого-то смутного воспоминания, било током. Оно было нечистым, фальшивило с точки зрения академических канонов, но в этой фальши была душераздирающая правда. Правда выжившего, загнанного в угол зверя. Но сам по себе Ред был нем. Он не умел исполнять — он изрыгал звуки. Он не общался с другими, практически не пытался. Он просто существовал, как камень на дороге. Его нельзя было представить на сцене масштабного шоу. Ред бы просто стоял, глядя в пустоту, пока его не освистали бы или не утилизировали за непригодностью. Идея пришла к Оаку в одну из бессонных ночей, когда он наблюдал через стекло двухстороннего зеркала. В одной камере Блу репетировал сложнейшую арию, его тело выписывало фигуры с механической точностью. В другой — Ред сидел на полу, прижав колени к груди, и смотрел в одну точку на стене, будто видел там далёкие, недоступные никому звёзды. Контраст был абсолютным: перенасыщенная, но пустая форма — и непроницаемая, но глубокая тишина. Что, если соединить их? Не просто поставить рядом на сцене. Сшить. Создать единый организм, где нервными окончаниями будет безупречная техника Блу, а сердцем — дикий, неконтролируемый выброс боли Реда. Где холодный свет найдёт, наконец, что освещать, кроме собственного отражения. Где тишина обретёт голос, который сможет её нарушить, не разрушив. Решение было принято. Его озвучили Блу на еженедельной оценке прогресса. — С завтрашнего дня начинаете репетировать дуэтом. Блу воспринял это как осквернение. Его, вершину биоинженерии, творение, в которое вложены лучшие ресурсы, ставят в пару с браком природы? Его тонкие губы искривились в улыбке, лишённой всякой теплоты. — Конечно, профессор. Я научу его основам. Уверен, мы выйдем…милой парой. Ред, когда к нему привели Блу для первой совместной работы, даже не пошевелился. Он смотрел сквозь него, как сквозь пыль в луче света. Это отсутствие реакции стало первой искрой, которая зажгла в Блу тлеющий до этого уголь презрения в яркое, холодное пламя ненависти. Поначалу репетиции были пыткой. Блу, с грацией и ядом гадюки, демонстрировал партии, требуя от Реда точного повторения. Ред молчал. Или издавал не тот звук. Или просто отворачивался. Терпение Блу, и без того неглубокое, лопнуло на третий день. Когда Ред в который раз проигнорировал его указание по положению на сцене, Блу, не меняя безупречного выражения лица, резко, с максимальным усилием, наступил ему на ногу, надавив каблуком точно на кость. Раздался глухой хруст. Лицо Реда исказила гримаса боли, но звука он не издал. Только глаза, впервые за долгое время, сфокусировались на лице Блу. И в них не было ни страха, ни покорности. Было что-то вроде понимания. Понимания правил новой, уродливой игры. Это стало точкой отсчёта. Молчаливое сопротивление Реда было стеной, а ярость Блу — тараном, который бил в неё снова и снова, не чтобы пробить, а чтобы насладиться звоном удара. Издевательства перестали быть спонтанными. Они стали частью процесса, извращённым ритуалом настройки инструмента. За кулисами, после шоу, где их первый дуэт вызвал у инопланетной публики странный, вибрирующий гул, разворачивалась истинная драма. Блу, ещё не смыв с лица сияющий грим, загнал Реда в глухой угол за стойками с гидравликой. Запах пота, пудры и озона плотно висел в воздухе. — Ты слышал этот вой? — голос Блу был тихим, певучим, как лезвие бритвы, которое водили по тонкой коже. — Это не тебе аплодировали. Это мне. За то, что я смог сделать твоё мычание хоть немного сносным. Ты — просто расстроенная струна на моей гитаре. И знаешь что? Расстроенные струны иногда рвутся. Он прижал предплечье к горлу Реда, не перекрывая дыхание полностью, но лишая голоса. — Завтра на репетиции ты возьмёшь верхнее «си» не рыком, как ты это любишь обычно делать, а чистым звуком, как я показал. Понял? Ред, покраснев, лишь смотрел на него. Его глаза, такие глубокие, пустые, потухшие, отражали искажённое гримом лицо Блу. Ответом было молчание. Как всегда. Блу отшатнулся, будто обжёгшись. Это молчание сводило его с ума. Оно было крепче любых оков, недоступней любой ноты. Он не мог сломать то, что не оказывало сопротивления. Он мог лишь пытаться заполнить его своей горечью. Издевательства множились, становясь тоньше и болезненней. Блу мог «случайно» пролить ледяную воду за шиворот Реду за минуту до выхода на сцену, наблюдая, как тот вздрагивает, но не издаёт ни звука. Мог нашептывать ему на ухо, пока гримёры поправляли им макияж: — Профессор сегодня показал мне графики. Мои нейронные показатели зашкаливают. Твои — плоские, как линия смерти. Он просто жалеет тебя, дикарёныш. Как жалеют дохлую крысу. Он искал слабое место, щель в этой гранитной тишине. И не находил. А потом случился тот вечер, после особенно удачного выступления, когда профессор Оак впервые за долгое время похвалил их обоих. Скупым кивком и фразой: — Интересный диссонанс вы произвели сегодня, мальчики. Продолжайте в том же духе. Для Блу это было хуже любого провала. Его достижение, его безупречность снова были приравнены к случайному успеху дикаря. Ярость в нём вскипела, чёрная и густая. В раздевалке, когда Ред уже переодевался, Блу подошёл сзади. В руке у него был тяжелый металлический прут от сломанной софитной стойки — случайно оказавшийся под рукой. Он не думал, действовал на чистом, белом от ярости импульсе. Удар пришёлся по рёбрам. Глухой, мягкий стук, похожий на падение спелого плода. Ред согнулся, захрипел, упав на колени. На его лице, наконец, появилось выражение шока и животной боли. Он поднял голову, и их взгляды встретились. В глазах Блу плясали демоны торжества: Вот, наконец-то! Реакция! Я смог! Я достал тебя из твоей чёрной норы! Но торжество длилось мгновение. В следующее Ред, превозмогая боль, медленно поднялся. Он вытер тыльной стороной ладони выступившую на губах слюну, даже не взглянув, не было ли там крови. И снова посмотрел на Блу. И в этом взгляде не было ни ненависти, ни прощения. Там была все та же, ледяная, бездонная пустота. Только теперь в её глубине, будто на самом дне колодца, мерцало что-то новое. Знание о том, что его партнёр по сцене, это сияющее, идеальное создание, было ничем иным как рабой собственной ярости. Существом ещё более несвободным, чем он сам. Ред молча доодел рубашку, повернулся и вышел, слегка прихрамывая. Блу остался один в пустой раздевалке, сжимая в потной ладони холодный металл прута. Эйфория испарилась, оставив после себя горький, металлический привкус стыда и всепоглощающего, леденящего страха. Он не сломал Реда. Он лишь доказал ему свою собственную слабость. И в тишине, которая воцарилась после его ухода, Блу впервые отчётливо услышал её — звенящую, невыносимую пустоту внутри себя самого. Ту самую пустоту, над которой он так жестоко и безуспешно издевался в другом. Дуэт был создан. Он гремел на сценах, сводя с ума публику. Но его истинной музыкой был не звук, а тишина между нотами. Тишина, наполненная звуком ударов, шёпотом оскорблений и гулким эхом ненависти, которая, не встречая сопротивления, разъедала изнутри того, кто её изрыгал. Они стали единым организмом, как и хотел профессор. Организмом, больным насквозь, где один орган пытался уничтожить другой, не понимая, что они питаются одной и той же кровью отчаяния.