.

Виновна в злоумышлении против свободы нации и общей безопасности государства. Му завтра взойдёт на эшафот. Ей очень страшно умирать: она читала об этом в Британской энциклопедии, и прочтённое было неутешительным. Сейчас трудно сказать, сможет ли она попасть в рай: когда она была во дворце, это не заботило её так сильно, потому что ей казалось, что у неё ещё много времени, чтобы исповедоваться, отмолить грехи и загладить свою вину перед Богом. А теперь у неё осталась одна ночь, и она не знает, что ей делать. У неё нет семьи, с которой она могла бы попрощаться, а Харуку казнили задолго до неё, потому что именно он принимал все решения. Она долго-долго молилась за его душу и теперь надеется, что он ждёт её там. Сакурай не заслуживает ада, даже если он порой был слишком жесток и отдавал немилосердные приказы. Даже если он призывал её поднять налоги и сажал людей в тюрьмы, это не делает его плохим человеком: он делал это, чтобы защитить свою королеву, он её маленький рыцарь. Они познакомились, когда Му ещё была подростком, и он влюбился в неё, наверное, с первого взгляда. Он обещал всегда быть рядом с ней, но он нарушил это обещание: Му сидит под замком одна, её стерегут, и ей не с кем поговорить перед смертью. А когда она была королевой, чулки, в которых она сейчас, она надевала под шикарные бальные платья, в которых она кружилась по паркету с Харукой. Её развенчали, и завтра ей придётся раздеться перед многотысячной толпой на площади. Её будут освистывать, над ней будут насмехаться, и в толпе не найдётся сочувствующего взгляда. Харука садился с ней ужинать, когда она просила. Харука сидел с ней, пока она не засыпала. Она гладила его по голове, и он говорил, что она ему ближе, дороже матери и даже Бога. Они с Харукой собирали яблоки в саду замка и просили поваров сделать из них пирог. Что будет с её телом после того, как её голова покатится по помосткам? Она подбирает ноги под себя и прячет лицо в коленях. В своём дворце она спала в шёлковой ночной рубашке. Свою последнюю ночь она встретит непереодетой, в своём жалком нижнем белье, под надзором мерзкой черни. Может, если бы Му была о ней другого мнения, она бы не оказалась в такой ситуации, но у неё не выходит быть другого мнения: ей противны прикосновения даже лучших жандармов Парижа. Когда ей огласили приговор, у неё была страшная истерика, и она кинулась на одного из членов Национального конвента. Её выводили из зала суда под обе руки, и она страшно сопротивлялась, пыталась кусаться, и ей пришлось связать руки, чтобы она перестала драться. Она не могла смириться с приговором: она не понимала, какую именно угрозу для страны она представляет, если будет просто тихо сидеть в каком-нибудь особняке со своими оставшимися в живых слугами. Она же ничего толком не успела сделать, ей всего двадцать с небольшим — она не принимала никаких решений, не подписывала смертные приговоры самостоятельно, никогда не делала ничего плохого, всем руководил Харука — она только целовала его в бледные, напудренные щёки. Она не совершала преступлений против государства, это они занимаются преступлениями против государства, они разваливают страну: весь Париж был охвачен огнём, заводы стояли, транспорт не ходил, и ей приносили ужасные известия из города, когда они штурмовали Бастилию. Когда всё только начиналось, они с Харукой были в замке — вдвоём, ещё не разлучённые жестокой революцией. Харука, наверное, знал, что всё к этому идёт, потому что не отходил от неё ни на шаг, пока их не схватили. Потом его за руки и за ноги оторвали от неё, и он рыдал, просил не разлучать его с Му, просил дать ему попрощаться с ней, но к нему не стали проявлять милосердия: суд был к нему очень и очень жесток из-за его влияния на государственную политику. Му очень плохо в этом разбирается. Му совсем-совсем не слушала учителей в детстве. Они с Харукой пытались бежать в другую страну, но их перехватили прямо на границе: у неё, конечно, очень узнаваемая внешность, потому что её лицо чеканят на монетах и печатают в книгах. Всё это не помогло. Всё это закончится на площади. Ей не дали смотреть на казнь Харуки — он тоже был там совсем один. Му не видела, что к этому шло: она отмахивалась от доносов о том, что чернь собирается в революционные кружки, и считала их не стоящими её внимания. Она считала, что волнения в городе — жалкий бунт, она не замечала того, что её по одному предавали все поданные, и она не заметила, как Рей — её дорогая Рей — выдала бунтующим всю информацию о ней. Это предательство, и так нечестно, нечестно. Они с Рей вместе росли, вместе играли в прятки, и она, пожалуй, порой бывала с ней довольно груба — пару раз она даже пинала её ножкой, но это ведь не было поводом так с ней поступать. Это просто несправедливо. Теперь-то всё уже заканчивается. Больше нет ни попыток сбежать, ни судов, ни желания перегрызть им всем глотки — Му сидит очень тихо. Ей не разрешали видеться с парикмахером, и её волосы чуть отросли — уродство. Завтра виатикум и казнь. По улицам разносится громкое: "Vive la France!", "Vive la République!", "Vive la Liberté!" "Vive la Révolution!"