Глава 32 : Итоги года

К вечеру больничное крыло стихло. Солнечный свет давно сполз с подоконников, ставни приглушили остатки дня, и по белым занавескам тянулись длинные, спокойные тени. Мадам Помфри ушла в дальнюю часть лазарета разбирать склянки, и впервые с самого утра вокруг Гарри не было ни резких голосов, ни тревожных шагов, ни чужих взглядов. Только тишина. Под боком, свернувшись холодным кольцом, дремала Мерта. Правая рука Гарри всё ещё лежала на подушке отдельно от него — в лубке, туго стянутая чарами и бинтами. Она болела уже не дико, как сразу после падения, а глубоко, глухо, как старая обида, которую не дают забыть. На тумбочке лежала записка Дафны. Ты идиот. Гарри посмотрел на неё уже, кажется, в двадцатый раз и всё равно не смог сдержать слабую улыбку. Потом улыбка исчезла. Потому что за дверью послышались осторожные шаги. Не быстрые, как у мадам Помфри. Не тяжёлые, как у Вуда. Не уверенные, как у Макгонагалл. Эти шаги замедлились прямо перед входом — будто двое людей за дверью не могли решить, заходить им или нет. Гарри сел чуть выше, морщась от боли. Дверь открылась. Гермиона вошла первой. Невилл — за ней. Никто не говорил. Гермиона выглядела так, словно за день успела и выгореть, и снова собраться по кускам. Волосы были приведены в порядок, мантия застёгнута ровно, но глаза всё ещё выдавали усталость. Невилл держался чуть позади, как всегда, когда чувствовал, что разговор важный и не его нужно начинать первым. Гарри вдруг понял, что боится сейчас сильнее, чем когда нырял за снитчем. Не боли. Не упрёка. Того, что между ними останется трещина. — Привет, — сказал он тихо. Невилл неловко кивнул. — Привет. Гермиона остановилась у кровати и несколько секунд просто смотрела на него. — Ты выглядишь лучше, — сказала она наконец. — Это очень вежливая ложь. — Я старалась. Уголок её губ дрогнул. И именно это почему-то стало для Гарри последней каплей. — Простите меня, — сказал он сразу, прежде чем снова испугается или начнёт оправдываться. — Не за то, что поймал снитч. И не за то, что хотел выиграть. А за то, как я это сделал. За то, что вам пришлось смотреть. За то, что вы не знали, поднимусь я или нет. Невилл опустил глаза. Гермиона осталась неподвижной. — Я правда не думал... — начал Гарри и сам же покачал головой. — Нет. Думал. Но не о том. Я думал только о расстоянии. О секунде. О том, что если не дотянусь я, дотянется другой. И вообще не подумал, что для вас это будет не матч. — А что? — тихо спросила Гермиона. Гарри посмотрел на неё. — Будет похоже на то, что я сам себя отпустил. Молчание стало очень плотным. Невилл первым подошёл ближе. — Вот именно, — сказал он неожиданно твёрдо. — Именно так и выглядело. Гарри прикрыл глаза. Невилл редко говорил жёстко. И оттого каждое его такое слово било сильнее. — Я знаю, — прошептал Гарри. — Нет, — покачал головой Невилл. — Не знаешь. Потому что ты был там, внутри этого... манёвра. А мы были снаружи. И для нас это не было «я успею». Это было — ты оттолкнулся от подножки и полетел в землю. И всё. Гермиона медленно выдохнула. — Я не злилась на тебя за сам риск, — сказала она. — Мы уже давно дружим не в той сказке, где можно не рисковать вообще. Я злилась потому, что ты снова поставил на кон себя, как будто это самая дешёвая ставка на поле. Гарри вздрогнул. — Гермиона... — Нет, дослушай, — перебила она. Но голос у неё уже не был острым. Он был усталым. Честным. — Ты очень часто ведёшь себя так, будто свою боль, свою жизнь и своё тело можно тратить быстрее, чем чужие. Как будто если пострадаешь ты — это как-то правильнее. Благороднее. Удобнее. Он не ответил. Потому что ответ был бы ложью. Гермиона увидела это по его лицу и вдруг смягчилась так резко, что у Гарри сдавило грудь. — А я не хочу, чтобы тебе было «правильнее» больно, — сказала она тихо. — Понимаешь? Я вообще не хочу, чтобы тебе было больно, если этого можно избежать. Невилл сглотнул и тоже подошёл ближе. — И я не хочу, — выдохнул он. — Я... я знаю, что не всегда успеваю за вами. За тобой. За Гермионой. Я медленнее думаю, медленнее решаюсь. Но это не значит, что мне всё равно. Когда ты упал, я... я просто стоял и ничего не мог сделать. И это было ужасно. Гарри посмотрел сначала на него, потом на Гермиону. И вдруг очень отчётливо понял то, что Мерта пыталась втолковать ему ночью: он действительно не один. Не в красивом смысле. Не в книжном. По-настоящему. С чужим страхом за него. С чужой злостью. С чужими бессонными ночами. — Я не умею это сразу помнить, — признался он тихо. — Когда что-то происходит... я не думаю: «а что почувствуют Гермиона и Невилл». Я думаю, что надо успеть раньше, чем станет хуже. И это... наверное, плохая привычка. — Отвратительная, — мрачно сказала Гермиона. — Да, — согласился Гарри. Она моргнула, будто не ожидала такого быстрого согласия. Гарри перевёл дыхание. — Но я постараюсь. Правда. Не перестать лезть туда, куда не следует, — тут он всё-таки криво улыбнулся, — потому что, кажется, это уже безнадёжно. Но хотя бы не заставлять вас потом собирать меня по кускам, если есть другой вариант. Невилл слабо, почти невесело фыркнул. А Гермиона долго смотрела на него, будто проверяла, не пытается ли он сгладить всё одной правильной фразой. Потом медленно подошла к кровати. — Я всё ещё сержусь, — сказала она. — Имеешь право. — И, возможно, ещё буду сердилась пару дней. — Тоже имеешь право. — И если ты ещё раз решишь, что полёт без метлы — приемлемая стратегия, я сама тебя оглушу до матча. — Это уже звучит как забота. — Это угроза. — Очень тёплая. Она закрыла глаза на секунду — и всё-таки не выдержала. Фыркнула сквозь остатки злости. А потом наклонилась и осторожно обняла его — очень бережно, помня про руку и рёбра. Гарри застыл только на миг, а потом уткнулся лбом ей в плечо. Невилл, явно не зная, как технически правильно участвовать в таких моментах, помедлил, потом шагнул ближе и неловко, но твёрдо положил руку им обоим на плечи. Так они и замерли. Трое. Слишком уставшие для красивых слов. Слишком настоящие, чтобы они были нужны. Когда Гермиона отстранилась, глаза у неё снова подозрительно блестели, но на этот раз она не отвела взгляд. — Всё, — сказала она строго. — Мир спасён. Мы помирились. Теперь тебе остаётся только выздороветь, сдать экзамены и не умереть до конца года. — План звучит разумно, — признал Гарри. — Поэтому тебе будет сложно, — добавил Невилл. И вот тогда Гарри всё-таки засмеялся. Тихо. Осторожно. Но по-настоящему. Гарри выписали из больничного крыла через неделю. Мадам Помфри отпустила его с таким видом, будто мир за дверями лазарета представляет собой одну сплошную ошибку, в которую она вынуждена отправить пациента из-за несовершенства школьной системы. Рука уже срослась, но при резких движениях ещё ныла, и мадам Помфри запретила ему «всякие ваши поттеровские подвиги» как минимум до конца экзаменационной недели. Мерта, разумеется, только прошипела, что запрет правильный, но явно недостаточный. Жизнь вернулась в русло слишком быстро. Уроки. Библиотека. Утренние тренировки — уже без матчей, больше на дисциплину, чем на победу. Занятия по этикету, где Дафна с ледяным терпением вбивала в них не «как держать чашку», а как не показывать слабость всему миру разом. Гермиона схватывала быстрее всех, Невилл честно пытался, Гарри же с каждым уроком всё яснее понимал, что Дафна учит не манерам, а выживанию в обществе, где за неправильной интонацией могут последовать очень правильные последствия. Экзамены накрыли школу почти без предупреждения. Гарри сдал всё на «Выше всех ожиданий», как и Гермиона, что, в общем-то, никого не удивило. Невилл тоже справился достойно — особенно по травологии и теории, — хотя в практической части ему всё ещё мешала старая палочка отца, словно не до конца принимая его руку и его ритм. Сезон по квиддичу был закончен. После финального матча Гриффиндор забрал Кубок, и теперь вся команда жила в предвкушении итогового пира, где награду должны были вручить официально. По очкам факультета Гриффиндор всё ещё уступал Слизерину, но уже не так безнадёжно, как казалось зимой. Казалось, год дышит на последнем спокойном издыхании. И именно поэтому Гарри не доверял этому спокойствию ни на секунду. В тот вечер они с Невиллом сидели в библиотеке над последним экзаменом. Стол был завален конспектами, свитками и учебниками так плотно, что для локтей почти не оставалось места. Невилл, морща лоб, пытался разобраться в заметках по истории магии, а Гарри перечитывал свои выписки и параллельно слушал, как Мерта сонно шевелится под рубашкой. Гермиона появилась внезапно. Подбежала к столу, тяжело дыша, с горящими глазами и таким лицом, что оба подняли головы одновременно. — Ребята, — выдохнула она. — Камень. Он в опасности. Гарри медленно выпрямился. — Что случилось? — Я только что была у профессора Макгонагалл, — сказала Гермиона, опускаясь на стул, но так и не садясь толком — слишком взвинченная, чтобы сидеть спокойно. — Хотела взять дополнительные задания на лето. И случайно услышала, что директора сегодня нет в школе. Его срочно вызвали в Министерство. Невилл нахмурился. — И ты думаешь... — Я думаю, что это слишком удобно, — отрезала Гермиона. — Слишком вовремя. И когда я попробовала намекнуть, что камень может быть в опасности, Макгонагалл меня отчитала. Сказала, что всё под контролем и первокурсникам не следует вмешиваться. Гарри почувствовал, как внутри что-то холодно щёлкнуло. Слишком знакомое ощущение. Так бывает, когда все части вдруг встают на место, и тебе совсем не нравится картинка, которая получается. — А если не всё под контролем? — тихо сказал он. — Если в этом и был смысл? Выманить Дамблдора из школы? Невилл побледнел. — Вы правда думаете, что кто-то попробует сегодня? Гарри уже вставал. — Да. Гермиона тоже поднялась. — Гарри, подожди. Мы всё ещё можем попытаться ещё раз поговорить со взрослыми. — И потерять время, если всё уже началось? — он посмотрел на неё прямо. — Гермиона, мы слишком много знаем, чтобы сидеть и надеяться, что кто-то другой успеет. — Это опасно, — жёстко сказала она. — Волдеморт с философским камнем опаснее. Слова повисли между ними тяжело и чётко. Невилл шумно сглотнул. Гарри сжал ремешок сумки, потом отпустил. И тихо спросил: — Вы со мной? Он не стал тянуть дольше и уже шагнул от стола. — Только мы могли влезть в такое именно перед последним экзаменом, — пробормотала Гермиона, подхватывая палочку и сумку. Невилл вскочил следом. — Подождите! Я тоже иду! На третьем этаже коридор был пуст. Не просто пуст — настороженно тих. Воздух казался неподвижным, как перед грозой. Гарри остановился у знакомой двери, посмотрел на неё и вдруг очень ясно понял: если сейчас повернуть назад, он будет помнить это всю жизнь. — Гарри, — шёпотом сказал Невилл, — ты уверен, что это она? Гарри кивнул и поднял палочку. — Алохомора. Щёлк. Дверь приоткрылась. Из комнаты дохнуло зверем, тёплой шерстью и сонным хищником. Внутри, под мерное бренчание арфы, дремал Пушок — огромный, тяжёлый, трёхголовый. Его бока медленно поднимались и опускались, уши едва заметно дёргались в такт музыке. — Быстро, — шепнул Гарри. — Пока он спит. Они прокрались к люку. Гарри потянул крышку и посмотрел вниз. Чернота. Никакого дна. — Я... — Невилл побледнел ещё сильнее. — Я не уверен, что это хорошая идея. — У нас кончились хорошие идеи ещё в библиотеке, — сказала Гермиона тихо. Гарри посмотрел на них обоих. На секунду ему захотелось сказать: оставайтесь. Не потому, что он не верил в них. Наоборот. Потому что верил слишком сильно и слишком хорошо знал теперь цену страха за близких. — Ребят... — начал он. — Может, вы... Гермиона сразу поняла. — Нет. — Я просто не хочу, чтобы... — А мы думаем, что хотим отпустить тебя одного? — спросила она. Невилл, хотя и дрожал, шагнул ближе. — Вместе шли — вместе и дойдём. Гарри посмотрел на них ещё раз. И вместо слов просто протянул руку. — Вместе? Гермиона положила свою сверху первой. — Вместе. Невилл накрыл их ладони своей. — Вместе. Тогда Гарри глубоко вдохнул — и прыгнул. Падение длилось недолго. Приземление — слишком долго. Он рухнул во что-то мягкое, влажное и отвратительно живое. Растение мгновенно обвилось вокруг ног, талии, рук, потянуло вниз, сдавливая сильнее при каждом рывке. Сверху раздался вскрик Гермионы, затем рядом тяжело упал Невилл. — Не двигайтесь! — закричала Гермиона. — Это дьявольские силки! Не сопротивляйтесь, иначе они сожмут сильнее! Инстинкт требовал ровно обратного. Гарри уже дёрнулся, когда услышал её голос — и усилием воли заставил себя замереть. Сердце колотилось так, что хотелось выбиться из собственного тела, но он замер. Через несколько секунд хватка ослабла. Ещё через секунду они уже падали на каменный пол, кашляя и хватая воздух. — Это было... — выдохнул Гарри, поднимаясь на локтях. — Совершенно отвратительно. — Но сработало, — сказала Гермиона, поправляя растрёпанные волосы. — Пошли. Невилл молча кивнул. Следующий зал был огромным. Высокий сводчатый потолок терялся в полумраке. По комнате носились сотни крылатых ключей — серебряных, стеклянно-звенящих, быстрых, как стрекозы. Перед ними стояла тяжёлая дверь с замком. Гермиона сразу оценивающе прищурилась. — Нужно поймать правильный. — Среди этого роя? — простонал Невилл. Гарри уже заметил старые школьные мётлы в углу. И внутри у него на миг неприятно кольнула память: подножка, рывок, земля. Он подавил её. Не сейчас. — Я полечу, — сказал он. Гермиона сразу посмотрела на его руку. — Гарри... — Я в порядке. — Ложь, — сухо заметила она. — Сносная, — парировал он. — Но летать я всё ещё могу. Гермиона выдохнула сквозь зубы. Потом посмотрела на замок. — Тогда ищем по следам. Старый ключ. Потёртый. Возможно, с повреждённым крылом. — Вон тот! — воскликнул Невилл неожиданно быстро. — Слева! У него одно перо будто надломлено! Гарри уже был на метле. Старая школьная штука слушалась хуже «Нимбуса», тяжелей входила в повороты и неприятно дрожала под ним. Но высоту брала. Ключи взвились сразу. Стая серебряных тел рванула на него, словно защищая своего. Они били по рукам, цепляли волосы, царапали щёку и плечо. Гарри уворачивался, петлял, нырял и резко менял угол. Правая рука всё ещё помнила перелом и отзывалась ноющей болью в каждом резком перехвате. Но он не сбавлял. — Справа! — крикнула Гермиона снизу. — Выше! — добавил Невилл. Гарри сорвался в дугу, почти врезался в стену, выровнял метлу в последний миг и резким выпадом схватил ключ. Тот бешено забился в ладони. — Есть! Он спустился, вставил ключ в замок и провернул. Щёлк. Дверь распахнулась. — Вперёд, — сказал Гарри сквозь сбившееся дыхание. — Пока они не передумали. Невилл, пробегая мимо, пробормотал: — Когда я в следующий раз скажу, что хочу спокойную жизнь, напомните мне про библиотеку. Следующая комната встретила их тишиной. Не обычной — вязкой, зыбкой. По обе стороны от узкого моста клубился тёмный туман. Надпись на стене вспыхнула огнём: Только тот, чья душа знает сомнение, но сердце верно, сможет пройти. Страх откроет пасть — ты отступишь? Или шагнёшь вперёд, несмотря на голос тьмы? Гермиона прочитала вслух. И в ту же секунду у самого края моста зажёгся круг света. Под ногами Невилла. Он застыл. — Это... мне. — Невилл, — быстро сказала Гермиона, — подожди, мы можем подумать— — Нет. Он сказал это тихо, но впервые за всё время — без колебания. Невилл шагнул вперёд. Камень под ногой вспыхнул мягким серебром. — Я всю жизнь боялся, — сказал он, не оборачиваясь. — Быть один, быть слабым, быть не тем, кого ждали. И если это про страх... тогда, наверное, это действительно для меня. Гарри сжал палочку сильнее. — Мы здесь, Невилл. Тот кивнул и сделал ещё шаг. Тогда мост заговорил. Голос был низким, шелестящим, будто камень сам научился презирать. — Ты не герой. Ты не избранный. Ты — лишь мальчик, который идёт следом. Невилл вздрогнул. — Может быть, — выдохнул он. — Но я всё равно иду. — Твои друзья умнее тебя. Смелее тебя. Быстрее тебя. Зачем ты им? Невилл побледнел, но не остановился. — Затем, что я не брошу их. Из тумана вынырнула рука — прозрачная, длинная, почти человеческая — и схватила его за запястье. Гермиона ахнула. Гарри рванулся вперёд, но невидимая граница остановила его у края. Невилл затрясся всем телом. — Останься, — прошелестел голос. — Это проще. Ты снова будешь просто Невиллом. Тихим. Безопасным. Незаметным. Невилл закрыл глаза. А потом вдруг дёрнул руку вперёд с такой силой, что вырвался. — Нет, — сказал он сорванным, но твёрдым голосом. — Я уже не просто Невилл. Я их друг. И если сегодня я могу сделать шаг там, где они не могут, — значит, это мой шаг. Он пошёл дальше. Мост под ним вспыхнул. Туман отступил. Когда Невилл добрался до конца, его качало от усталости, но он стоял. Проход распахнулся. Гарри и Гермиона подбежали к нему одновременно. — Это было... — Гермиона осеклась, явно не находя слова. — Невероятно, — сказал Гарри. Невилл перевёл дыхание и очень тихо ответил: — Я сделал это не потому, что перестал бояться. А потому, что не хотел, чтобы страх решал за меня. Гарри положил руку ему на плечо. — Вот это и есть смелость. Тролль в следующей комнате уже лежал без сознания. Огромный, вонючий, с дубиной в лапе и шишкой размером с кирпич на голове. — Его уже кто-то оглушил, — шепнула Гермиона. — Значит, мы почти догнали того, кто идёт впереди, — мрачно сказал Гарри. Они крались вдоль стены, стараясь не задеть ни кость, ни камень. Тролль вдруг всхрапнул так, что Невилл едва не подпрыгнул. Гермиона вцепилась в Гарри за рукав. Но чудовище лишь перевалилось на бок и продолжило спать. Следующая дверь открылась без скрипа. И за ней их ждал огонь. Узкая зала, стол, семь флаконов, чёрное пламя позади и фиолетовое впереди. Гермиона схватила свиток и начала читать. Чем дальше, тем ярче у неё становились глаза. — Это логическая задача, — выдохнула она с таким восторгом, будто кто-то специально завернул смертельную ловушку в обёртку из любимого предмета. — Очень рад за тебя, — пробормотал Невилл. — Меня лично смущает часть про «или умри». Гермиона уже не слушала. Она кружила вокруг флаконов, перечитывала строки, сопоставляла форму, размер, порядок. Гарри и Невилл не вмешивались. Было очевидно: здесь это её территория. Наконец она выпрямилась. — Этот — назад. Этот — вперёд. Два — яд. Два — вино. Один — снотворный. Нам нужен вот этот маленький. Гарри посмотрел на крошечный флакон. — Хватит только на одного? — Да. Тишина упала сразу. — Тогда вы возвращаетесь, — сказал он. — Гарри— начала Гермиона резко. — Нет. Послушай. Ты должна найти Дамблдора или Макгонагалл, кого угодно. Невилл идёт с тобой. Это важно. Невилл сжал палочку. — А ты? Гарри посмотрел на фиолетовый огонь. — А я пойду вперёд. Гермиона стиснула зубы так, что скулы побелели. Потом вдруг шагнула к нему и очень коротко обняла. — Вернись, — сказала она. Невилл кивнул. — Пожалуйста. Гарри выпил зелье. Холод разлился по горлу и груди, будто он проглотил лёд. Он шагнул в пламя. И мир по ту сторону огня сомкнулся за ним. Последняя комната была круглой. Под сводом стояли колонны. В центре — зеркало. Гарри подошёл к нему осторожно. Отражение смотрело на него спокойно. Потом сунуло руку в карман и достало алый камень. Гарри замер. Затем медленно опустил ладонь в собственный карман. Пальцы сомкнулись на холодной грани. Философский камень. — Поттер. Голос за спиной прозвучал так буднично, что от этого стал ещё страшнее. Гарри резко обернулся. Квиррелл стоял у колонны. Уже без заикания. Без привычной нервной суеты. Слишком уверенный. Слишком настоящий. — Значит, это вы, — выдохнул Гарри. — Да, — спокойно сказал Квиррелл. — И, признаться, ты доставил мне куда больше хлопот, чем должен был первокурсник. Когда ты рухнул с метлы, я уже решил, что проблему за меня решил стадион. Но Дамблдор, увы, любит подстилать защитные чары даже там, где не ждёшь. Гарри медленно поднял палочку. — Значит, это вы пытались меня убить. — Разумеется. Но хватит воспоминаний. Отдай мне камень. — А вы найдите его. Квиррелл улыбнулся. И тогда заговорил другой голос. Шипящий. Ненормально холодный. — Дай... мне... поговорить с ним. Квиррелл на мгновение прикрыл глаза. — Господин, вы ещё слабы... — На это... хватит. Квиррелл медленно развязал тюрбан и повернулся. Лицо на затылке было хуже любой мёртвой маски — белое, плоское, с красными глазами и тонким ртом. — Гарри Поттер, — прошипел Волдеморт. — Мы снова встретились. У Гарри похолодели ладони. Но он не опустил взгляд. — Вам всё ещё очень не идёт чужая голова, — сказал он. Квиррелл дёрнулся от ярости, а Волдеморт рассмеялся — сухо, ненормально. — А у мальчика есть клыки. — Это вы пришли убивать мою семью, — отрезал Гарри. — Не я вас. — И всё же именно из-за тебя я стал вот этим, — прошипел Волдеморт. — Подумай, Поттер. Шляпа ведь предлагала тебе Слизерин. Ты гораздо ближе ко мне, чем хочешь верить. — Нет. — Упрямство — тоже полезное качество. Гарри не стал ждать, пока разговор кончится. — Бомбарда! Он ударил не в Квиррелла. В основание колонны справа. Камень взорвался с оглушительным треском, подняв завесу пыли, осколков и крошки. Квиррелл инстинктивно закрыл лицо рукой и шагнул в сторону. Этой секунды хватило. Гарри рванул к выходу, но фиолетовый огонь за его спиной вспыхнул стеной, закрывая путь. — Убей его, — приказал Волдеморт. Квиррелл атаковал сразу. Красная вспышка пронеслась у самого уха. Зелёная ударила в пол. Ещё одно заклинание скользнуло дугой сверху. Гарри бросился в сторону, едва уворачиваясь, но следующее всё-таки задело плечо. Боль резанула так ярко, что рукав тут же начал темнеть от крови. Гарри выругался сквозь зубы и ответил проклятием наугад, скорее чтобы сбить ритм, чем попасть. Квиррелл приближался. — Перестань играть, — прошипел Волдеморт. — Забери камень! Следующий выпад был слишком быстрым. Гарри не успел. Палочка вылетела из руки и отскочила к колонне. Квиррелл усмехнулся. — Всё, Поттер. Гарри упал на одно колено, отползая назад. И в этот момент в памяти вспыхнул голос Хайсе: Всегда держи второй шанс там, где враг его не ждёт. Он сунул здоровую руку к внутренней кобуре у предплечья и выдернул вторую палочку. Квиррелл не успел даже удивиться. — Бомбарда! И снова — не в тело. В камень рядом. Колонна рванула крошкой и ударной волной. Квиррелла отбросило вбок, врезало плечом в стену и на миг дезориентировало. Гарри рванулся к первой палочке, схватил её и выпрямился уже с двумя. — Хайсе был прав, — выдохнул он сквозь боль. — Вторая палочка всё-таки спасает. Волдеморт зашипел от ярости. Квиррелл, не тратя больше времени, кинулся вперёд сам — почти зверем, а не магом. Слишком быстро. Слишком близко. Он схватил Гарри за горло. И закричал. Кожа на его пальцах пошла пузырями, задымилась, будто к ней прижали раскалённое железо. Гарри, задыхаясь, вцепился в его запястье чисто инстинктивно — и ожог пошёл выше. — Что?.. — выдохнул Квиррелл в ужасе. Гарри тоже не понял сразу. Понял через миг. Когда под его рукой чужая плоть начала сереть, трескаться и осыпаться. Он сам. Не палочка. Не заклинание. Он сам жёг Квиррелла. Квиррелл попытался отшатнуться, но Гарри, уже в панике, уже на чистом отчаянии, схватил его второй рукой за лицо. Крик сорвался в визг. Запах палёной плоти ударил в нос. Лицо Волдеморта на затылке исказилось от ненависти. — Оставь его! Оставь—! Но Квиррелл уже падал. Когда всё закончилось, Гарри отшатнулся так резко, что ударился спиной о колонну. На полу лежало обугленное, осевшее тело. Его вырвало. Он смотрел на свои руки, будто видел их впервые. — Я... я его... Договорить он не успел. Темнота рухнула сверху целиком. Очнулся он в лазарете. Слишком яркий свет. Слишком знакомый запах зелий. Слишком белый потолок. — Не вставай, Гарри, — произнёс мягкий голос. Дамблдор сидел у кровати. Гарри повернул голову с усилием. — Директор... — Да, мой мальчик. Некоторое время они молчали. Потом Гарри выдохнул: — Камень? — Уничтожен, — ответил Дамблдор. — Мы с Николасом Фламелем решили, что миру будет лучше без него. Гарри прикрыл глаза. — А Квиррелл? Дамблдор долго смотрел на него. — Он был оболочкой. Сосудом. Не вини себя за то, что выжил. Но именно это Гарри уже делал. Потому что до сих пор слышал крик. — Сколько я здесь? — Два дня. Два дня. Гарри резко вспомнил Мерту. Мерта? Ответ пришёл почти сразу, знакомым шипящим теплом в голове. Я ссслышу вассс, хозяин. Ты в порядке? Я ждала. И злилассь. У него вырвался слабый выдох облегчения. Честно заслужил. Да. Дамблдор тем временем взял одну конфету Берти Боттс, раскусил, поморщился и философски заметил: — Носки. Опять. Гарри, сам не ожидая, тихо хмыкнул. Это был первый человеческий звук после ужаса. — Я оставлю тебя, — сказал Дамблдор, поднимаясь. — Но подозреваю, что за дверью уже стоят двое, готовые штурмом взять лазарет, если я задержусь дольше. И действительно — стоило ему выйти, как в палату почти одновременно ворвались Гермиона и Невилл. — Гарри! — выдохнула Гермиона. — Ты как? — спросил Невилл следом. — Бывало лучше, — честно признался он. Гермиона шумно выдохнула, словно только сейчас снова позволила себе дышать. Невилл выглядел так, будто ещё шаг — и просто сядет на пол от усталости. — Мы думали... — начал он и замолчал. — Я думала, что мы тебя потеряли, — договорила Гермиона, и голос у неё всё-таки дрогнул. На этот раз между ними не было недосказанности. Только чистый страх, пережитый и ещё не отпущенный. Гарри потянулся здоровой рукой. Гермиона накрыла её своими пальцами сразу. Невилл встал ближе, так близко, будто боялся даже теперь оставить между ними лишнее пространство. Потом Гарри рассказал всё. Про зеркало. Про Квиррелла. Про Волдеморта. Когда он закончил, Невилл был белее простыни. — Значит... он не исчез, — прошептал он. — Нет, — тихо сказал Гарри. — Не исчез. Гермиона смотрела в одну точку, слишком напряжённо думая. — Тогда это только начало, — сказала она наконец. И это было самым неприятным из всего. Дверь приоткрылась. Дафна вошла бесшумно — как всегда, слишком собранная для человека, который, похоже, тоже не спал нормально. Лицо её оставалось спокойным, но в глазах стоял тот самый холод, который у неё появлялся не от равнодушия, а от слишком сильного контроля. Гермиона заметила её первой и напряглась. Дафна остановилась у входа и перевела взгляд с неё на Невилла, потом на Гарри. — Я вижу, Поттер наконец решил прийти в сознание, — произнесла она ровно. — Очень тёплое приветствие, — слабо сказал Гарри. Дафна не ответила сразу. Гермиона прикусила губу, потом вдруг выпрямилась, будто приняла решение ещё до того, как вошла Дафна. — Это я ей сказала, — произнесла она раньше, чем Гарри успел что-то спросить. Он моргнул. — Что? Гермиона отвела взгляд всего на секунду. — Она заметила, что что-то случилось. Потом пришла ко мне. Сначала я не хотела говорить. Но... она не отстала. Дафна чуть склонила голову. — Грейнджер очень плохо врёт, когда дело касается тебя, Поттер. — Это неправда, — резко сказала Гермиона. — Это абсолютная правда, — спокойно возразила Дафна. — Ты держалась ровно до того момента, пока не поняла, что я уже вижу достаточно. Невилл кашлянул в кулак, явно не желая влезать, но всё равно вставил: — Вообще... она не то чтобы прямо сразу рассказала. Дафна почти загнала её в угол. — Я не загоняю людей в угол, Лонгботтом, — холодно сказала Дафна. — Я просто задаю вопросы до тех пор, пока мне не перестают врать. Гермиона устало потерла переносицу. — Словом, да. Она узнала от меня. Дафна перевела взгляд на Гарри. — И после этого решила лично проверить, насколько слухи совпадают с реальностью. Невилл переглянулся с Гермионой. Та кивнула первой. — Мы выйдем ненадолго, — сказала она тихо. — Думаю... вам стоит поговорить. Они ушли, оставив их вдвоём. Дафна подошла ближе и остановилась у кровати. — Ты глупец, — сказала она почти шёпотом. Гарри приподнял бровь. — Приятно снова слышать твою тёплую заботу, Гринграсс. — Это не забота. Это раздражение, — отрезала она. — Грейнджер рассказала мне достаточно. Остальное я увидела сама. Она скользнула взглядом по бинтам, по усталому лицу, по следам магического истощения — быстро, почти бесстрастно. Но слишком внимательно, чтобы это можно было назвать равнодушием. — У тебя отвратительная привычка, Поттер, — произнесла она. — Исчезать именно туда, где вероятность вернуться по частям наиболее высока. — Звучит так, будто ты вела статистику. — Не льсти себе. Он слабо усмехнулся. Дафна выдержала паузу. — Грейнджер сказала, что ты пошёл дальше один, — продолжила она. — Это было глупо. — Это было необходимо. — Не одно и то же. Гарри отвёл взгляд. — Возможно. Дафна чуть прищурилась, словно такой быстрый ответ выбил её из заранее заготовленного ритма. — Ты хоть иногда пытаешься отличать героизм от дурной привычки? — спросила она. Гарри молчал несколько секунд. Потом тихо сказал: — Я не хотел, чтобы они шли туда со мной. — Разумеется. Ты ведь у нас очень удобно распоряжаешься только собой. Он вздрогнул. Дафна заметила это — и на миг в её лице мелькнуло что-то живое. Совсем кратко. Почти сразу исчезло. — Не смотри так, — сказала она уже тише. — Я не собираюсь читать тебе нотации лучше Грейнджер. Она, уверена, уже справилась. — Более чем. — Охотно верю. Тишина повисла между ними. Потом Дафна произнесла ровно: — Просто в следующий раз, когда решишь ввязаться во что-то подобное, постарайся хотя бы сделать так, чтобы об этом знали те, кому потом придётся разбираться с последствиями. Гарри поднял на неё глаза. — Это сейчас было почти похоже на просьбу. — Это было почти похоже на инструкцию, — поправила она. — Не путай. — Как скажешь. Она ещё раз посмотрела на него — долго, с тем самым нейтральным выражением, которому сама же его учила. — Выглядишь ужасно, Поттер, — сказала она наконец. — Ты тоже по-своему мила. — Знаю. Дафна развернулась к двери. У самой ручки она остановилась, но не обернулась. — Поправляйся, — произнесла она. — Ты ещё должен мне нормальную осанку на третьем поклоне и две неиспорченные чашки. И вышла. Гарри ещё несколько секунд смотрел на дверь. Потом перевёл взгляд на записку на тумбочке. Ты идиот. Теперь она казалась ещё более дафновской, чем раньше. Из-за лазарета последний экзамен Гарри сдавал отдельно — тридцатого июня. Сдал на высший балл, хотя после бессонных ночей, зелий и всего остального мир вокруг всё ещё казался немного ненастоящим. Потом он рассказал всё Мерте. О Пушке. О третьем этаже. О Квиррелле. О камне. О Волдеморте. Мерта слушала молча, свернувшись у него на запястье, а когда он закончил, подняла голову и прошипела: — Ты должен рассказать брату. Это слишком важно. Гарри знал, что она права. Именно поэтому тянул до последнего. Утром первого июля, до начала итогового пира, Гарри зашёл в пустой класс, запер дверь заклинанием и наложил звуковой барьер. Сердце билось так, будто он собирался не говорить с братом, а выйти на ещё один матч. Он достал зеркало. — Брат, я тебя вижу. Поверхность дрогнула. И в отражении появился Хайсе. Обычно собранный до мелочи, сегодня он всё равно улыбнулся — тепло, почти по-домашнему. — Привет. С последним днём учёбы. — Спасибо. Гарри сглотнул. — Слушай... я должен тебе кое-что рассказать. И начал. Про матч. Про падение. Про третий этаж. Про Пушка. Про ловушки. Про Квиррелла. Чем дальше он говорил, тем неподвижнее становилось лицо Хайсе. Это была не пустота. Это был гнев, который человек привык держать за горло. Когда Гарри закончил, в зеркале повисла тишина. — Почему ты сказал мне только сейчас? — спросил Хайсе очень ровно. Гарри опустил взгляд. — Я боялся. — Чего? — Что ты ворвёшься в школу. — Я бы ворвался. — Я знаю. Хайсе прикрыл глаза и медленно выдохнул. — Гарри... я всегда буду злиться, когда ты скрываешь от меня подобное. И всегда буду понимать, почему ты это делаешь. Это отвратительное сочетание. У Гарри вырвался нервный, короткий смешок. Тот тут же погас. — Ты говорил про профессора, — тихо продолжил Хайсе. — Почему он это сделал? Гарри замер. Потом набрал воздуха. — Это был Волан-де-Морт. Лицо Хайсе исказилось. Не сразу. Сначала недоверие. Потом ужас. Потом боль. Потом такой холодный гнев, что у Гарри по спине прошёлся озноб даже через зеркало. — Ты уверен? — спросил он глухо. Гарри только кивнул. — Он был там. На затылке Квиррелла. Он охотился за камнем. Хайсе долго молчал. Потом сказал очень тихо: — Я подозревал, что здесь слишком много грязи для простого школьного заговора. Но не думал... не хотел думать, что всё уже настолько плохо. Он провёл ладонью по лицу. — Прости. Мне нужно это осмыслить. Гарри кивнул. Связь уже почти дрогнула, когда он вдруг выпалил — слишком быстро, почти испуганно: — Хайсе... я люблю тебя. И сразу отключил зеркало. Щёки вспыхнули жаром. Он уставился на потемневшее отражение, будто оно могло вот-вот взорваться от смущения вместе с ним. Ответа он не увидел. И от этого почему-то стало и хуже, и легче одновременно. На пир они шли вместе. Большой зал сверкал. Под потолком плыли серебристые полотнища, на которых переплетались символы четырёх факультетов — лев, змея, барсук и орёл. Между ними мерцали маленькие флажки с лозунгами: Храбрость. Мудрость. Верность. Хитрость. Гарри сел за стол Гриффиндора. Его тут же окружили свои. Перси торжественно пожал ему руку. Ли Джордан хлопнул по плечу. Анжелина улыбнулась: — Рада видеть тебя снова в вертикальном положении, Поттер. — Сам тоже, — признался Гарри. Слабость ещё не ушла полностью. Но сейчас это не имело значения. Сейчас он действительно чувствовал себя дома. И тогда поднялся Дамблдор. Зал стих. — Этот год, — начал он, — был непростым. Мы многое узнали. О спорте. О дружбе. О выборе. О том, что храбрость может быть шумной, а может — тихой. Что ум бывает не менее важен, чем сила. И что верность нередко требует куда большей смелости, чем героический порыв. На табло вспыхнули финальные очки: Слизерин — 470 Гриффиндор — 320 Когтевран — 300 Пуффендуй — 260 — Итак, — сказал Дамблдор, — пора подвести итоги. Он обернулся к гриффиндорскому столу. — За выдающуюся командную игру, за упорство на протяжении всего сезона и за решающий матч, который, к огорчению мадам Помфри, включал в себя чрезмерное количество ненужной акробатики, — Гриффиндор получает Кубок по квиддичу... и сто пятьдесят баллов. Гриффиндор взорвался. Вуд, кажется, был на грани религиозного опыта. — Мы сравнялись! — вскочил Перси. — У нас тоже четыреста семьдесят! Но Дамблдор поднял руку. — На этом не всё. Он повернулся к столу Когтеврана. — За блестящий ум, ясность мысли и логическое хладнокровие в ситуации, где логика казалась последним, на что можно надеяться, — мисс Гермиона Грейнджер получает пятьдесят баллов. Когтевран зааплодировал искренне и громко. Гермиона покраснела до ушей и спрятала взгляд в стол, будто хотела исчезнуть под собственной скромностью. Дамблдор перевёл взгляд к Пуффендую. — За верность друзьям, смелость перед собственным страхом и решимость сделать шаг вперёд, когда страшно больше всего, — мистер Невилл Лонгботтом получает пятьдесят баллов. Пуффендуй поднялся почти весь. Невилл выглядел так, будто его сейчас либо похоронят под похвалой, либо он сам потеряет сознание от неожиданности. И наконец Дамблдор посмотрел на Гарри. — За отвагу. За решимость. За способность принимать трудные решения и за готовность идти туда, куда взрослые не успели прийти вовремя, — мистер Гарри Поттер получает пятьдесят баллов. Гриффиндор взорвался снова. — Поттер! — Мы выиграли! — Кубок наш! На табло загорелись новые цифры: Гриффиндор — 520 Слизерин — 470 Дамблдор улыбнулся. — Кубок школы в этом году — Гриффиндору. Алые полотнища с золотыми львами обрушились с потолка, сменяя прежние цвета. Над залом закружились золотые искры. Потолок вспыхнул тёплым, почти праздничным огнём. Когтевран и Пуффендуй хлопали вежливо и честно. Слизерин... хлопал значительно хуже. Гарри обернулся через зал. Гермиона улыбнулась ему — уже без всякой дистанции, открыто и тепло. Невилл показал большой палец. И чуть дальше, за слизеринским столом, Дафна едва заметно кивнула. Этого кивка хватило, чтобы Гарри понял: она видела. Всё. И в этот момент двери Большого зала распахнулись. Сначала шум не смолк. Просто по залу прошла волна чужого внимания — та самая, которая поднимается, когда входит кто-то, кто не просит позволения быть замеченным. На пороге стоял высокий юноша в дорогой чёрной мантии. На груди серебром и золотом был вышит герб Поттеров. Тёмные волосы зачёсаны назад. Лицо — спокойное, почти холодное. Взгляд — прямой, внимательный, слишком взрослый для школьного пира. Гарри замер. Сердце провалилось вниз и тут же ударило в рёбра так сильно, что стало больно. Хайсе. По залу побежал шёпот. — Кто это? — Поттер? — Что ещё за... — Это родственник? — Герб... Хайсе шёл между столами ровно, без спешки, будто не входил в чужое пространство, а возвращал себе своё. Ни один жест не был лишним. Ни одно движение — случайным. Он остановился в центре зала. Достал палочку. Коснулся ею горла. И его голос, усиленный магией, прозвучал над всем залом чисто, чётко и холодно: — Здравствуйте. Меня зовут Хайсе Тодоров-Поттер. Шёпот усилился. Хайсе перевёл взгляд на преподавательский стол. Потом — на Гарри. И закончил: — Я брат Гарри Поттера.