Часть 7

Ровно в районе девяти утра, когда серый свет за окном уже превратился в плоское, белесое сияние, веки Жени дрогнули. Он не сразу открыл глаза, словно сознание с трудом пробивалось сквозь вату снотворного и боли. Когда он всё же приоткрыл их, чёрные, бездонные зрачки были мутными, невидящими, прежде чем медленно сфокусировались на потолке. Первым ощущением была не боль — её пока глушили остатки лекарств. Это была стянутая, невыносимая сухость во рту и в горле, будто он глотал песок. Губы потрескались, слипшись. Он попытался сглотнуть, но это движение отозвалось тупым ударом где-то в глубине горла и лёгким спазмом в боку. Роберт, сидевший в кресле с книгой (старый детектив с потрёпанной обложкой), заметил движение. Он отложил книгу и встал, его массивная фигура заслонила свет от окна. — Очнулся, — констатировал он негромко, без эмоций. Его глаза, добрые и внимательные, оценили состояние Жени. — Жажда. Понимаю. Он развернулся и зашагал на кухню. Через мгновение послышался звук льющейся воды. Он вернулся с обычным гранёным стаканом, полным до краёв прохладной водой. В этот момент из кухни, протирая руки полотенцем, вышел Каз. Его взгляд скользнул с Роберта на стакан, затем на Женю, который лежал неподвижно, лишь его глаза следили за движением стакана с тихим, животным желанием. И тут Каз, ещё не до конца проснувшийся, сам не ожидая от себя таких слов, буркнул: — Вот, ты ему сейчас дашь с кружки, он обольётся, захлебнется и сдохнет. Роберт зжал, стакан в руке. Он посмотрел на Каза, потом на Женю, чьё худое тело действительно лежало слишком плоско, и даже малейшая попытка приподняться на локте могла вызвать приступ боли и кашель. В глазах Роберта мелькнуло не раздражение, а быстрая, почти профессиональная оценка. Пацан, по сути, был прав. Казик, увидев, что его не отбрили, а прислушались, продолжил уже увереннее, тыча пальцем в сторону кухни: — В шприц набери и пои. Без иглы, естественно. Это был чистый, неосознанный инстинкт омеги. Не приказ альфы, не дерзость. Это было практическое решение проблемы выживания самого слабого в логове. Пока альфа и беты добывали пищу и защищали территорию, омеги должны были обеспечивать быт, уход за ранеными и щенками. И сейчас, глядя на беспомощного Женю, инстинкт Каза сработал чётко: давать воду такому — опасно. Нужен контроль, точность. Роберт молча кивнул. Он вернулся на кухню. Через минуту вышел с большим, двадцатикубовым шприцем без иглы, наполненным водой. Он сел на край дивана, осторожно приподнял голову Жени одной рукой, а другой поднёс кончик шприца к его потрескавшимся губам. — Не торопись. Маленькими глотками, — сказал он тихо, нажимая на поршень с контролируемой медлительностью. Женя не сопротивлялся. Его чёрные глаза смотрели куда-то мимо Роберта, но губы сомкнулись вокруг пластика, и он сделал несколько мелких, жадных глотков. Вода была прохладной, чистой, лучшим, что он чувствовал за последние часы. Каз наблюдал за этим, стоя в дверном проёме. На его лице не было торжества, лишь лёгкое, почти незаметное удовлетворение. Он сам ещё не осознал до конца, что только что проявил первый признак настоящей, а не показной зрелости — способность заботиться о более слабом не из прихоти, а по необходимости, эффективно и без лишних сантиментов. Это был его первый, неосознанный шаг из роли вечно обижающегося щенка в роль полноценного члена стаи, пусть и на самой низкой ступени. И объектом этой первой заботы стал самый странный и беззащитный «щенок» из всех, что он когда-либо видел. Каз подошёл к дивану и, не дожидаясь ответа от Роберта или какого-либо движения от Жени, присел на корточки. Это была не та осторожная, отстранённая поза, с которой он сидел ночью в кресле. Теперь в его движениях была целенаправленная энергия, пусть и слегка неуклюжая. — Ты голоден? — спросил он, глядя прямо в чёрные, всё ещё мутные глаза Жени. Его собственный голос прозвучал немного громче, чем он планировал, и он слегка смутился, но не отвёл взгляда. Он не спрашивал «хочешь есть?» в общей форме. Его вопрос был прямым, практичным, как и его совет насчёт шприца. Он уже взял на себя роль «смотрителя» и теперь выполнял её дальше, переходя от воды к еде. Роберт, убрав шприц, наблюдал за этим молча, один уголок его рта чуть дрогнул. Он видел, как инстинкты омеги в Казе постепенно оформляются в действия. Это был естественный процесс, и наблюдать за ним было почти умилительно, если забыть, что один из участников этого процесса — загадочный человек с пустыми глазами, а другой — волк - подросток, который ещё вчера скалил клыки от обиды. Каз, видя, что Женя не отвечает (а тот просто смотрел на него, будто медленно расшифровывая смысл звуков), продолжил уже более уверенно, как будто разговаривая сам с собой или объясняя свой план Роберту: — Суп можно. Куриный. Лёгкий. Или кашу. Овсянку. Её можно даже через трубочку, если губы болят. — Он говорил быстро, перечисляя варианты, его ум уже работал над следующей практической задачей. — Только острое нельзя. И ничего тяжёлого. Рёбра же. В его тоне не было сюсюканья. Была деловитая, почти медицинская забота, смешанная с юношеским желанием сделать всё правильно и получить за это молчаливое одобрение. Он уже вставал, готовый отправиться на кухню и начать что-то готовить или, что более вероятно, поручить это Роберту, но ждал — ждал хоть какого-то знака от того, за кого он теперь невольно отвечал. В этой простой сцене, в этой неуклюжей заботе синеволосого подростка, странным образом отражалась вся философия их стаи: жестокость к врагам и прагматичная, без лишних нежностей, опека над своими. И Женя, сам того не желая, уже стал объектом этой опеки. Его голод или его отсутствие теперь были не его личным делом, а пунктом в списке обязанностей Каза, его первой настоящей миссии. Картина в гостинной была до абсурда одновременно трогательной и комичной. Роберт, массивный и невозмутимый, держал Женю в полусидячем положении, стараясь не двигать его рёбра, одной рукой поддерживая спину, а другой — голову. Его лицо выражало сосредоточенное терпение. Каз, примостившись на табуретке напротив, с важным видом держал глубокую миску с тёплой, жидкой овсянкой, в которую была воткнута пластиковая трубочка. Его синие волосы торчали в разные стороны, на лбу выступила капля пота от усердия. — Не дави сильно, а то захлебнётся! — командовал он, хотя это был Роберт, регулировавший положение Жени, а не давление на соломинку. Казу казалось, что весь процесс зависит от его бдительности. Женя, всё ещё слабый и отстранённый, медленно обхватил губами конец трубочки. Его чёрные глаза были полуприкрыты, выражение лица — нейтрально-покорное. — Вот, так, потихоньку, — бормотал Каз, наклоняя миску под нужным углом. — Соси. Представь, что это коктейль. Хотя нет, не представляй, это каша. Когда Женя сделал первый осторожный глоток и немного каши всё же вытекло из уголка его рта, Каз аж подпрыгнул: — Щас прольёшь! На себя! — он тут же судорожно потянулся тряпкой, которую предусмотрительно положил себе на колено, и начал вытирать Жене подбородок с энергией, достойной более серьёзной катастрофы. — Вот видишь! Надо аккуратнее! Роберт, ты его не так держишь, он сползает! Роберт лишь вздохнул, но поправил хватку. В его глазах читалось смесь усталости и признания того, что Каз, в принципе, прав в своей гиперопеке. Инстинкты омеги, отвечающей за чистоту логова и аккуратное кормление молодняка, в пацане били ключом. — Давай ещё немного. Ещё полмиски, и хватит, — Каз уже говорил более спокойно, видя, что процесс вроде бы налаживается. Он смотрел, как Женя делает медленные глотки, и в его взгляде появилось нечто новое — не просто выполнение долга, а тихое, глубокое удовлетворение. Он не просто «сидел с раненым». Он его кормил. Он обеспечивал его выживание здесь и сейчас. И для молодого волка, жаждущего доказать свою полезность, это было куда важнее и реальнее, чем любая абстрактная «охота». Процесс кормления растянулся на добрые пятнадцать минут и сопровождался непрерывным тихим, нервным комментарием Каза («Не торопись!», «Продувай трубочку, а то застрянет!», «Роберт, он побледнел? Нет? Ладно.»). В конце концов миска опустела, а Женя, уставший даже от такого пассивного участия, снова закрыл глаза, его дыхание стало глубже. Каз отставил миску и с облегчением выдохнул, вытирая лоб. Он посмотрел на Роберта. — Вроде норм. Не вырвало же, — констатировал он с серьёзностью хирурга после сложной операции. В этой нелепой, бытовой сцене, в этой гиперболизированной заботе с соломинкой и овсянкой, Каз невольно прошёл ещё один этап. Он не просто проявил инстинкт — он взял на себя ответственность и довёл дело до конца, пусть и под свои же непрерывные указания. И его объект, бледный «принц», теперь был не просто раненым, а «тем, кого я покормил». Связь, пусть и односторонняя и странная, была установлена. А в мире стаи, где связи значат всё, это было уже немало. Каз, оставшись наедине со спящим (или притворяющимся спящим) Женей, принюхался. Его волчий нюх, куда более острый, чем человеческий, уловил смесь запахов: лекарств, старого пота, уличной грязи и чего-то ещё — слабого, металлического, отдающего страхом и болью. Он сморщил нос. — Ну и воняет же от него… — пробормотал он себе под нос, но тут же обернулся, осознав, что Роберт, его единственная аудитория, исчез. — Робби! — повысил он голос, обращаясь к пустому пространству гостиной. Потом, сообразив, крикнул в сторону кухни: — Робби! Тащи мамину одежду. Надо принца переодеть. В его тоне снова звучала деловитая командная нота, но теперь она была подкреплена не инстинктом кормления, а обострённым чутьём на чистоту. Для зверя, живущего в логове, поддерживать в нём порядок — вопрос выживания и здоровья стаи. А этот новый, хрупкий элемент логова явно не соответствовал санитарным нормам. Роберт появился в дверном проёме, вытирая руки. Он молча выслушал. — Мамины вещи? — переспросил он. — Ну да. Она же самая мелкая из нас. Её старые спортивки или что-нибудь должно подойти, — объяснил Каз с внезапной практичностью. Он уже представлял себе процесс: снять грязное, надеть чистое. Но тут же его лицо снова скривилось, будто от неприятной мысли. Он прищурился и, понизив голос до почти шёпота, добавил: — Желательно ещё и обтереть салфетками хотя бы… А то вонь останется на маминой одежде, она потом нам втащит. Роберт кивнул, скрывая улыбку. Он вернулся через минуту с аккуратно сложенной стопкой вещей: мягкие тренировочные штаны с выцветшими манжетами и просторная, поношенная футболка. В другой руке он держал упаковку влажных салфеток и большое банное полотенце. — Ну, санитарка, приступай, — сказал он, ставя всё рядом на стул. — Я придержу. А ты — главный по гигиене. Только без фанатизма, а то сотрёшь с него кожу. Казик, получив официальное назначение и необходимые инструменты, внезапно стал серьезнее. Его юношеская нервозность сменилась сосредоточенностью. Он взял салфетки, развернул одну. Перед ним стояла новая, куда более интимная и сложная задача, чем кормление. Нужно было не просто дать еду, а прикоснуться, очистить, обнажить уязвимость этого странного существа. И в его сжатых губах и решительном взгляде читалось понимание этой ответственности. Он больше не командовал — он готовился к работе. Работе омеги, от которой зависело благополучие логова и, возможно, благосклонность альфы. И объектом этой работы по-прежнему был он — безмолвный, бледный Женя, превращавшийся из «раненого» в «того, кого нужно вымыть и переодеть». Картина, открывшаяся им, когда они осторожно начали снимать одежду, была ещё более мрачной, чем они предполагали. Грязный зелёный свитер, пропитанный потом, снегом и уличной грязью, с трудом отлипал от кожи. Под ним оказалась тонкая, серая майка, прилипшая к телу ещё сильнее. Каждое движение ткани отрывало её от засохших ссадин и синяков, покрывавших бледную, почти прозрачную кожу. Рельеф рёбер проступал так чётко, что казалось, будто они вот-вот прорвут кожу. Каз, увидев это, на мгновение замер, его брови поползли вверх. Его подростковая бравада куда-то испарилась. — Бля… — вырвалось у него тихо, не как ругательство, а как констатация шока. — Он же весь… — Тише, — коротко остановил его Роберт, уже занявший позицию. Он осторожно, как сапёр с миной, начал приподнимать свитер сзади, стараясь не смещать ткань по ранам на спине. — Держи его за плечи. Не давай ему скрючиться, но и не дави. Работа пошла медленно, мучительно. Они действовали как слаженная, хотя и неопытная команда медиков в полевых условиях. Каз, забыв о своей «санитарной» роли, сосредоточенно поддерживал Женю, стараясь фиксировать его в максимально безболезненном положении. Его пальцы чувствовали, как под тонкой кожей плеч дрожат мышцы от напряжения и боли, даже в полубессознательном состоянии. Когда наконец сняли свитер и майку, в комнате повисло тяжёлое молчание. Тело Жени было картой жестокости: огромные фиолетово-жёлтые синяки на боках и спине, длинные ссадины от удара об асфальт, красные, воспалённые полосы от ударов ремнём или чем-то похожим. Всё это на фоне неестественной, пугающей худобы. — Салфетками теперь — аккуратнее, чем когда-либо, — прошептал Роберт, протягивая Казу новую пачку. — Не три. Просто прикладывай, промакивай. Каз кивнул, его лицо стало сосредоточенным до предела. Он взял салфетку и начал с самых чистых участков — плеч, шеи. Каждое прикосновение было сверхосторожным, будто он боялся оставить новый синяк. Он видел, как Женя непроизвольно вздрагивал, когда прохладная влага касалась воспалённой кожи, но продолжал молча, методично. Он вытирал грязь, пот, следы перекиси, обнажая бледную кожу под ними. Это был не просто гигиенический акт. Это было очищение, снятие слоя той самой улицы, того насилия, что прилипло к нему вместе с одеждой. Когда дело дошло до снятия брюк и белья, работа стала ещё деликатнее. Они двигались словно в замедленной съёмке, поддерживая, приподнимая, освобождая одну ногу, потом другую, стараясь не шевелить таз и не задевать ушибы на бёдрах. Наконец, всё грязное было сброшено в кучу в угол. Женя лежал, укрытый до пояса полотенцем, его тело, теперь чистое, казалось ещё более хрупким и беззащитным на фоне потёртого дивана. Синяки выделялись на белой коже ещё контрастнее. Каз выдохнул, вытирая собственный лоб. Он посмотрел на стопку маминой одежды, потом на Женю. — Штаны… С ними полегче будет. А вот футболку… — он сомневался, как лучше натянуть её, не потревожив рёбра и не задев голову. — Через ноги, — предложил Роберт с практичностью бывалого. — Проденем снизу, как рубашку в больнице. И они снова принялись за работу — уже не как санитары, а как костюмеры для очень хрупкой куклы. Каждое движение было выверенным, каждое прикосновение — минимально необходимым. Когда свежая, чистая футболка наконец была натянута, а мягкие спортивные штаны застёгнуты, в комнате воцарилась новая, более спокойная тишина. Женя, теперь в чистой, пахнущей стиральным порошком и чужим, но не враждебным запахом одежде, казалось, чуть расслабился. Дыхание его стало чуть ровнее. Каз отступил на шаг, оглядывая свою работу. На его лице не было торжества. Была глубокая, почти физическая усталость и какое-то новое, незнакомое ему чувство. Он не просто выполнил задание. Он прикоснулся к чужой боли, к чужой уязвимости, и прошёл через это, не сломавшись и не сбежав. Он очистил и переодел раненого. И в этом простом, тяжёлом действии было больше настоящей «охоты» и взросления, чем в любой драке. Он посмотрел на Роберта и тихо, уже без иронии, сказал: — Теперь хоть спать сможет… нормально. Тишина была теперь другой — не тяжёлой и ожидающей, а спокойной, почти домашней, нарушаемой только мерным тиканьем часов на кухне и равномерным дыханием двух существ в комнате. Женя открыл глаза. На этот раз взгляд его чёрных глаз был чуть яснее, менее затуманенным. Он не двигался, просто смотрел в потолок, будто заново знакомился с понятиями «верх» и «низ», «потолок» и «безопасность». Каз, сидевший на полу, прислонившись спиной к дивану прямо у его ног, почувствовал лёгкое движение. Он обернулся, закинув голову назад, и его взгляд встретился с темным, нечитаемым взором Жени. — О, проснулся, — произнёс Каз, и в его голосе не было ни прежней ехидцы, ни командных нот. Была простая, немного усталая констатация. — Ну, как ты? Вопрос повис в воздухе. Ответа, разумеется, не последовало. Женя лишь медленно перевёл взгляд на Каза, но не на его лицо, а куда-то в пространство рядом с ним. И тут малец вспомнил. Поручение. Инструкция Марии, отданная ещё ночью, в пылу планирования мести. «Постарайся втиснуться в доверие. Поспрашивай, где живёт, с кем, женат ли?... Позвоним родственникам тогда, пусть забирают.» Он обернулся, устроившись поудобнее, чтобы видеть Женю, и попытался придать своему лицу максимально нейтральное, неугрожающее выражение. Задача казалась ему внезапно сложной. Как «втиснуться в доверие» к тому, кто даже не смотрит тебе в глаза? — Слушай... — начал он, слегка запинаясь. — Меня, кстати, Каз зовут. А тебя? Стандартное начало, попытка установить контакт. Он внимательно всматривался в лицо Жени, которое при дневном свете выглядело ещё более хрупким и необычным. Черты — тонкие, почти изящные, с лёгкой горбинкой на носу и дистальным прикусом, который придавал губам особенную, слегка отстранённую форму. Длинные, чёрные, прямые волосы рассыпались по подушке. По меркам их стаи — определённо «феминный», как он и говорил Роберту. Но в этом была какая-то своя, призрачная красота, как у старинной фарфоровой куклы, которую слишком часто роняли. — Ты... откуда вообще? — продолжил Каз, видя, что на первый вопрос реакции нет. Он старался говорить мягко, без давления. — Где живешь-то? Может, родные есть? Мама, брат, кто-нибудь? Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь стену молчания. — Они, наверное, волнуются. Мы бы могли... позвонить им. Объяснить, что ты тут, что всё в порядке. Последнее было, конечно, преувеличением, но Каз искренне считал, что чистый и перевязанный — это уже «в порядке». Он ждал. Не ответа даже, а хоть какого-нибудь знака — кивка, отрицательного движения головой, вздоха. Но Женя просто лежал и смотрел куда-то мимо него, его лицо было безмятежным и пустым, как поверхность глубокого, тёмного озера. И в этой тишине Каз впервые почувствовал не раздражение, а лёгкое, щемящее беспокойство. Не только о выполнении поручения. А о самом этом странном существе, которое, казалось, вообще не было привязано к миру ни домом, ни именем, ни людьми, которые могли бы за него волноваться. Тишина после вопроса Каза стала не просто паузой. Она стала густой, почти физически ощутимой. Казалось, воздух в комнате застыл, ожидая звука, который так и не рождался. Волчек видел, как губы Жени задрожали, словно пытаясь сформировать слово, но не подчиняясь. Мышцы на его худой шее напряглись. В его чёрных глазах, обычно пустых, промелькнуло что-то острое, болезненное — вспышка памяти или страха. И наконец, едва слышно, почти беззвучным выдохом, просочилось одно слово: — С Бабушкой… Голос был тихим, надтреснутым, неестественно высоким — именно таким, каким, должно быть, его всю жизнь высмеивали. Он прозвучал и тут же оборвался, словно Женя испугался собственного звучания. Он резко отвернулся, уткнувшись лицом в подушку, но не чтобы скрыть слёзы (слёз, казалось, не было вовсе), а чтобы спрятать сам факт того, что заговорил, выдал кусочек себя. Но Казу этого было достаточно. И не только слова. Он уловил дрожь в голосе, тот внезапный, животный страх, которым пропитался этот простой ответ. Он не просто услышал «с бабушкой». Он почувствовал целую вселенную за этими двумя словами: любовь, зависимость, защиту и… ужас перед тем, чтобы потревожить эту защиту, принести в неё свою боль. Инстинкт омеги, только что учивший его кормить и мыть, теперь подсказал ему нечто более тонкое. Не давить. Не лезть дальше. — Понял, — тихо сказал Каз, отводя взгляд, чтобы не смущать Женю своим пристальным вниманием. Он говорил негромко, ровно, безо всякой жалости в голосе, которая могла бы быть воспринята как снисхождение. — Значит, с бабушкой. Хорошо. Он сделал паузу, глядя в пол, давая этим словам осесть, давая Жене понять, что вопрос закрыт, атаки не будет. — Значит, звонить не надо, — продолжил он уже более уверенно, как бы размышляя вслух. — Она переживать будет. И правильно. Нечего ей тут нервы трепать. В его тоне сквозила не просто констатация, а неожиданное, грубоватое понимание. Он, подросток из стаи волколаков, чьё детство было пропитано уличной жестокостью и законами стаи, вдруг уловил суть: есть кто-то, кого ты бережёшь больше, чем себя. И этот кто-то — хрупкая старушка за пределами их жестокого мира. — Ладно, значит, пока тут побудешь, — заключил Каз, поднимаясь с пола. — Пока не оклемаешься. Бабушке скажешь, что… в командировке. Или у друзей. Как-нибудь. Он не стал спрашивать про отца, про прошлое. Ему хватило того страха в голосе, чтобы всё понять без слов. Задание Марии («узнай, где живёт») было выполнено, но результат оказался не тем, чего она ожидала. Не было адреса для «забрать». Была тихая просьба о временном убежище, высказанная одним словом и страхом в глазах. И Каз, сам того до конца не осознавая, эту просьбу принял и оформил в решение: «Значит, пока тут побудешь». Он кивнул Жене, уже больше самому себе, и направился на кухню, чтобы доложить Роберту. Он нёс с собой не просто информацию, а некое новое понимание ответственности. Их «принц» оказался не бездомным бродягой, а кем-то, у кого есть дом и тот, кто его ждёт. И это делало его присутствие здесь ещё более хрупким и временным, но от этого не менее важным — потому что сейчас он был под их защитой, и они должны были обеспечить ему эту тишину и покой, которых он так боялся нарушить там, в своём настоящем доме.