Часть 11

Время текло, и с ним менялось состояние Жени. Боль из острой и жгучей превратилась в тупую, фоновую ломоту, а потом и вовсе начала отступать. Ребра срастались, синяки медленно таяли, сменяясь желтоватыми пятнами. Он поправлялся. И забота стаи вокруг него стала привычным, почти ритуальным действом, но от этого не менее странным для некоторых её членов. Особенно для Фанни. Обычно всё было проще. Раненого человека — подлечили, поставили на ноги, отправили домой или в больницу. Если не мог идти — звонили родным. Задержек не было. Потому что люди — они не стая. Они чужеродный элемент в их логове. Их присутствие нарушало ритм, создавало лишние риски. А тут... прошло уже сколько? А этот «принц» всё ещё здесь. Его кормят специальной дичью, которую по указу Марии притащил из леса Широ. Бульон из какой-то редкой птицы, пахнущий хвоей и чем-то горьковатым, должен был ускорять заживление. Это был ресурс, затраченный на чужого. И Мария тратила на него не просто время, а что-то большее — часть своего внимания, своей энергии, которая обычно была сконцентрирована на стае и её выживании. Сегодня Каз, с важным видом и целым арсеналом шампуней и полотенец, увёл Женю в ванную — мыть голову, наконец-то как следует. А Фанни и Дэн оказались в подъезде, на привычных «курительных» перилах. Фанни затянулась, выпуская струйку дыма в холодный, затхлый воздух подъезда. Её быстрые глаза, обычно такие колючие, сейчас были задумчивыми. — Эй, Дэнни... — начала она, не глядя на него, уставившись в потолок с облупившейся краской. — ...тебе не кажется странным, почему мама так возится с этим человеком? Фанни не говорила «с Женей». Для неё он всё ещё был «этим человеком»*— чужаком, переменной в уравнении, значение которой она не могла вычислить. Её вопрос висел в воздухе, насыщенный непониманием и лёгкой, почти ревнивой тревогой. В её мире, где всё было подчинено логике выживания и иерархии, такое длительное, сосредоточенное внимание альфы к постороннему было аномалией. И аномалии в их жизни часто предвещали проблемы. Она ждала ответа от Бэты — от того, кто знал Марию дольше всех, кто понимал её логику (или её отсутствие) лучше других. Ответа, который, возможно, расставит всё по местам и вернёт её миру привычную, чёрно-белую ясность. Дэн сделал медленную, глубокую затяжку. Дым клубился вокруг его серьёзного лица. Он смотрел не на Фанни, а куда-то в пустоту лестничного пролёта, словно в ней был ответ. — Странным? — переспросил он на выдохе, его голос был низким, слегка хриплым от табака. — Да нет, наверное. Не больше, чем всё остальное в нашей жизни. Он помолчал, собирая мысли. — Видишь ли, Фань, — начал он, и в обращении сквозила привычная, почти отеческая снисходительность к младшей, — у мамы... у неё всегда была эта... точка. Слабое место. — Он искал слово. — Не к слабым. А к... сломанным. К тем, кого уже списали. — Он кивнул в сторону квартиры. — Посмотри на нас. На каждого. Широ-полукровка, которого бы его же сородичи разорвали. Мы с тобой и Казик — помойные щенки, которых она откопала в грязи. Мы все были... браком. Отходами. А она нас собрала. Не потому что мы сильные были. Потому что мы были никому не нужны. И мы могли сгинуть. Он снова затянулся. — Этот парень... Женя. Он такой же. Дэн повернул голову, наконец глядя на Фанни. Его карие глаза были спокойными, понимающими. — Он не просто избитый. Он... выброшенный жизнью. Ты же видишь? В глазах у него пустота, как у Широ, когда мы его нашли. Только у Широ — злость была, а у этого — тишина. И мама это чувствует. Она как радар на таких. Фанни хмыкнула, но уже без прежней колкости. — Ну и что? Соберёт она тут приют для брошенных котят? Мы же стая, а не богадельня. — А разве это не одно и то же? — парировал Дэн с лёгкой усмешкой. — Наша стая и есть богадельня для ненужных. Только с клыками. И правилами. Он отряхнул пепел. — Она его не оставит, пока не убедится, что он больше не сломан. Пока не поставит на ноги и не отправит обратно в его нору, к той бабке. Это её... долг. Её принцип. Если уж взяла под крыло — доводит до конца. Как с нами. Он замолчал, дав Фанни переварить. Потом добавил уже тише: — А ещё... Может, она в нём что-то видит. Что-то, чего нам не видно. Или что-то, что напоминает ей... о чём-то своём, давнем. — Он пожал плечами. — Кто её знает. Она — альфа. Её решения не всегда нужно понимать. Их нужно принимать. И выполнять. Фанни докурила, раздавила окурок о бетонную ступеньку. Её лицо всё ещё было нахмуренным, но в глазах уже не было прежнего раздражения. Было признание, пусть и неохотное. Да, их стая — это приют для сломанных. И этот тихий человек с пустыми глазами, похоже, просто очередной экспонат в их коллекции выживших изгоев, который Мария решила починить и вернуть в мир. Или не вернуть... В этом и была вся загадка. Но спорить с Дэном, с его спокойной, железной логикой, было бесполезно. Он был Бэтой не просто так. Он понимал Марию, иногда даже лучше, чем она сама себя. Фанни спрыгнула с перил. — Ладно, богадельня так богадельня, — буркнула она, направляясь к двери. — Пойду, проверю, не утопил ли Казик нашего пациента в ванне. Дэн остался сидеть, докуривая свою сигарету в тишине подъезда, его мысли были далеко. Он не сказал Фанни всего. Не сказал о том, как иногда взгляд Марии задерживался на Жене, о той несвойственной ей мягкости в движениях. Он, как Бэта, видел больше других. И, возможно, именно поэтому он меньше всех удивлялся происходящему. Потому что в жестоком мире их альфы всегда находилось место для странных, необъяснимых исключений. И этот хрупкий человек, похоже, стал одним из них. Каз выскочил в подъезд, распахнув дверь с таким размахом, что та захлопалась о косяк с грохотом. На его лице сияла победоносная улыбка, а синие волосы были мокрыми на концах — видимо, тоже досталось при мытье. — Голова помыта! — объявил он с гордостью первооткрывателя. — Женёк спит. Теперь хотя бы может сам переворачиваться в постели! Он спустился к ним, прыгая через две ступеньки, и уселся рядом, явно довольный собой и миром. Ткнул пальцем в сторону пачки сигарет у Фанни: — Дай-ка тоже. Фанни, не отрывая от него своего колючего взгляда, молча протянула пачку и зажигалку. — Ты чё такой довольный? — спросила она, её голос был плоским, но в нём вибрировала опасная струнка. Каз, увлечённый тем, что ловко прикуривал, пропустил предупреждающий тон. — Я тут вас подслушал немного, — признался он, выпуская клуб дыма. — Я вам говорю. Мама его любит! — он даже подпрыгнул на месте от восторга, будто сделал грандиозное открытие. Фанни медленно повернула к нему голову. Её глаза сузились. — Ты. Чё. Такой. Довольный? — она произнесла каждое слово отдельно, с ледяной чёткостью. Каз, наконец почувствовав ледяную волну от сестры, попытался объяснить, его голос стал чуть неувереннее: — Как чё? Если он вступит в стаю, он же омегой будет! Как я! Мы вместе будем, значит! В его голосе звучала искренняя, почти детская надежда на товарища по «низшему» рангу, на того, с кем можно будет делить обязанности и, возможно, даже жаловаться на старших. Но Фанни лишь фыркнула, и её ответ обрушился на него, как ушат ледяной воды: — Вместе будете раны нам зализывать и жрать готовить? — её голос был резким, полным презрения и трезвой, жестокой правды. — Ты глаза-то разуй! Он принц! Декорация! Обуза. — Она тыкнула пальцем в сторону квартиры. — Да он кровь увидит — обосрётся. Дебил ты, братец! — И, добивая, с сарказмом добавила: — Будешь за ним ещё говно убирать, что ли? Слова Фанни, грубые и беспощадные, висели в воздухе подъезда. Они разрушали розовую картинку Каза, в которой он видел в Жене потенциального друга и соратника по рангу. Фанни видела в нём инвалида, слабака, который никогда не станет частью их жестокого мира по-настоящему. Для неё он был красивой, но бесполезной игрушкой Марии, которую рано или поздно придётся убрать с глаз долой, когда надоест или станет в тягость. Каз замер, его довольная улыбка сползла с лица. Он смотрел на сестру, его глаза широко раскрылись от обиды и внезапно нахлынувшего осознания. Возможно, впервые он понял разницу между «заботиться о раненом» и «принять в стаю». И понял, что его мечты о товариществе могли быть просто детской фантазией. Он молча затянулся, его взгляд ушёл в пол, а эйфория от хорошо выполненной миссии по мытью головы бесследно испарилась, оставив после себя горький привкус реальности, которую так ясно видела его сестра. Слова Фанни, как удары кнута, хлестали по наивным иллюзиям Каза. Она не просто оскорбляла — она ломала его розовую картинку, вбивая в голову суровую правду их мира. — Головой думай, — прошипела она, тыча пальцем себе в висок. — Мы для того, чтобы стать братьями, ритуал на крови проводили. — Её глаза сверкнули в полумраке. — Твой Женёк так сможет? Ставлю свой хвост, он обдрищется. Она говорила о жестоком обряде посвящения, через который прошёл каждый в их стае — даже она и Каз, щенки. О смешивании крови, о клятвах, данных перед лицом боли и смерти. О том, что делает их не просто сборищем, а кровными братьями. И в её словах не было сомнения: хрупкий, бледный Женя не выдержит и первого этапа. — И как он будет с нами на стрелки ходить а? — продолжала она, её голос стал выше, полным насмешки и раздражения. — Даже от тебя какая-то польза есть. — Она бросила на него оценивающий, почти снисходительный взгляд. — Ты хотя бы в бой рвёшься. Отгребаешь больше всех, но смело идёшь. Это была горькая, но честная похвала. Да, Каз — омега, самый младший, самый неумелый. Но в нём была ярость и отчаянная храбрость щенка, который бросается в драку, даже зная, что получит. Это в их мире ценилось. Это было основанием для уважения, пусть и смешанного с ухмылками. И тогда она задала главный, убийственный вопрос, впиваясь в него взглядом: — А он? Чё он сделает то, Каз? Вопрос повис в прокуренном воздухе подъезда. И на него не было ответа. Что мог сделать Женя?. Он не мог драться. Не мог терпеть ритуалы крови. Не мог ходить на «стрелки». Он мог только молчать, болеть и принимать их помощь. Каз сидел, ссутулившись, его сигарета догорала забытой в пальцах. Вся его минутная гордость испарилась. Фанни не просто злилась. Она была права. С её жестокой, волчьей логикой она указала на непреодолимую пропасть между их миром и миром «Женька». Он видел в нём возможного друга. Она видела обузу, слабое звено, которое в их мире либо становится сильным, либо умирает. А стать сильным Женя, судя по всему, был неспособен. Он молча бросил окурок, раздавил его подошвой и, не глядя ни на Фанни, ни на Дэна, поднялся и пошёл к двери. Его спина, обычно такая прямая в попытках казаться взрослее, сейчас выглядела сгорбленной, побеждённой. Урок был усвоен. Жестоко, но безжалостно честно. Мария могла его любить (или как-то иначе к нему относиться). Но стая... Стая жила по другим законам. И Каз, сам будучи на дне иерархии, вдруг с ужасной ясностью понял, что даже его место — место омеги, воина, пусть и плохого — было куда прочнее и реальнее, чем то призрачное, декоративное пространство, которое мог бы занять «принц» в их жестоком братстве. Гостиная погрузилась в послеполуденную дремоту. Свет из окна падал на диван, где спал Женя, его дыхание было ровным, чёрные волосы, ещё слегка влажные после мытья, рассыпались по подушке. Мария сидела рядом на полу, её спина прислонилась к дивану. Одна её рука лежала на его лбу, проверяя температуру, а пальцы другой медленно, почти бессознательно гладили его волосы — нежные, повторяющиеся движения, больше похожие на успокоение самой себя, чем на необходимую медицинскую процедуру. В этот момент в комнату, стараясь ступать тише, зашёл Каз. Его лицо было ещё отмечено свежей, юношеской грустью после разговора с Фанни в подъезде. Он подошёл и тоже опустился на пол рядом, уткнувшись подбородком в колени. Мария не сразу заметила его настроение. Её взгляд был прикован к спящему лицу Жени. Потом, словно продолжая вслух свои мысли, она прошептала, её голос был тихим, глухим: — Скоро поправится... и отпустим его. А то бабушка волнуется. Но в её глазах, когда она это произносила, не было ни облегчения, ни радости. Было что-то другое — тяжёлое, почти болезненное. Как будто она говорила о неизбежном, но крайне нежеланном исходе. Как будто готовилась оторвать от себя частичку, к которой за эти недели не просто привыкла, а привязалась — этой странной, хрупкой, молчаливой частичке своего дня, своего пространства, своего чувства долга, которое давно переросло в нечто более личное. Она смотрела на его лицо, на его длинные ресницы, на ту тихую, ненастоящую безопасность, которую он обрёл здесь, под её крылом. И в её взгляде читалась борьба между её жестоким, практичным разумом, который говорил: «Он чужой. Ему место дома. Его бабушка ждёт», и чем-то ещё, более глубинным, звериным и охранительным, что рычало внутри: «Моё. Под моей защитой. Никуда». Каз, слушая её, поднял голову. Он видел эту борьбу на её лице — может, не до конца понимая её, но чувствуя. И его собственная грусть от слов Фанни смешалась с этой новой, взрослой тоской, исходящей от альфы. Он молча положил свою голову ей на плечо, не в силах сказать ничего утешительного, но пытаясь быть рядом. Мария не отстранилась. Она лишь на мгновение перестала гладить Женю по волосам, чтобы обнять Каза за плечи, прижав к себе. Два одиноких волка — один юный и обиженный, другой взрослый и разрывающийся — сидели в тишине рядом со спящим человеком, который, сам того не ведая, стал причиной тихой, но глубокой трещины в привычном укладе их мира. И слова «отпустим его» висели в воздухе не как решение, а как горькая, надвигающаяся неизбежность, к которой никто из них, включая саму Марию, не был готов по-настоящему.