Часть 17

Картина в комнате Каза была одновременно трогательной и нелепой. Женя стоял посреди комнаты, заваленной постерами, одеждой и хламом, в неуверенной, скованной стойке, которую ему только что показал Каз. Его лицо было сосредоточено до боли, брови сведены, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Он выглядел как очень серьёзный, но абсолютно беспомощный ученик. Каз, напротив, пыжился от важности. Для него это был момент истины — он, омега, наконец-то становился учителем, передающим знания! Он ходил вокруг Жени, поправлял положение его локтя, пытался придать ему «угрожающий» вид. — Готов, братан? Точно увернешься? — спросил он с напускной суровостью, занося кулак для учебного, сдержанного удара. Он планировал остановить его в сантиметре от лица, чтобы продемонстрировать реакцию. Женя, решив, что это часть тренировки, кивнул, сжавшись ещё сильнее. Его чёрные глаза были прикованы к кулаку Каза, но тело не слушалось, застыв в парализующем напряжении. И Каз... ударил. Не со всей силы, конечно. Но он, увлёкшись ролью наставника и будучи сам ещё не до конца контролирующим свои рефлексы молодняком, не рассчитал. Его кулак, вместо того чтобы замереть в воздухе, мягко, но ощутимо шлёпнулся Жене прямо под глаз. Звук был негромкий — глухой щелчок. Но эффект был мгновенным. — ОЙ БЛЯЯЯЯТЬ! — взвыл Каз, отпрыгивая назад, как будто его самого ударили. Его лицо исказилось в панической гримасе, вся важность слетела в одно мгновение. Он схватился за голову. — Братан, прости! Я не хотел! Честно! Как ты? Женя просто стоял, медленно моргая. Он не упал, не застонал. Под его глазом уже начинало расцветать алое пятно, которое быстро превращалось в синяк. Он медленно поднял руку и прикоснулся к ушибленному месту. Потом посмотрел на Каза. В его чёрных глазах не было ни злобы, ни обиды. Было лёгкое недоумение и, как ни странно, тихое понимание. Он видел искренний ужас на лице подростка. — ...ничего, — прошептал он наконец, опуская руку. — ..так и надо, наверное. Он пытался найти оправдание для Каза и для себя самого. Может, в драках так и бывает? Может, это часть обучения? Но Каз был на грани истерики. Он представлял, как сейчас в комнату ворвётся Мария, увидит синяк под глазом у её «принца», и его, Каза, превратят в коврик для вытирания ног. Он заёрзал на месте. — Нет-нет-нет, не надо так! Это я лох! Давай... давай лёд принесу! Сиди! Не двигайся! — он метнулся к двери, но тут же вернулся, тыча пальцем в Женю. — Только ты не говори маме, лады? А то она мне... она мне... — Он не договорил, но его испуганная мимика говорила сама за себя. Первая «тренировка» закончилась, не успев начаться, с одним подбитым глазом, паникующим инструктором-подростком и тихим, слегка ошеломлённым учеником, который теперь сидел на краю кровати, аккуратно прижимая к лицу тряпку, которую ему в панике сунул Каз. А в воздухе висел вопрос: как же всё-таки этому хрупкому, молчаливому человеку стать сильнее, если даже учебный удар дружелюбного волка оказывается для него слишком реальным? И понимал ли Каз, что его задача — научить не просто махать кулаками, а преодолеть глубинный, животный страх перед любым резким движением в его сторону? Пока что урок был провален с треском, но, возможно, именно этот нелепый синяк станет первым, по-настоящему своим, шрамом на пути Жени к тому, чтобы стать не просто «гаванью», но и слабой, но настоящей опорой для своей бури. Каз замер на полпути к двери, его лицо — маска ужаса. В проёме стояла Мария. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул с его виноватой физиономии на Женю, сидящего на кровати с тряпкой у глаза, на котором уже проступал сизый отёк. Тишина в комнате стала густой, как кисель. Потом раздался её голос, ровный, без интонации: — Это чё? Каз попытался съёжиться, его голос сорвался на визгливый шёпот: — Я случайно... рука сама соскочила... По неписаным правилам стаи, за такое — за причинение вреда своему, да ещё и подопечному альфы — следовала немедленная и жёсткая ответка. Но Мария, как все знали, не из тех, кто бьёт детей. Её наказания были иными — холодным взглядом, лишением доверия, дополнительной работой. Но сейчас в её глазах мелькнуло нечто иное — быстрая оценка ситуации и готовое решение. Она даже не взглянула на Каза снова. Повернула голову в коридор и крикнула, её голос прозвучал резко, но без злости: — Фанни! Через секунду в дверь влетела Фанни, её глаза сразу нашли виновника и жертву. Увидев синяк под глазом у Жени, её лицо исказилось гримасой злорадства и возмущения. — Ты чё, мелкий, берега попутал? — прошипела она, и, не дожидаясь ответа, с размаху двинула брату кулаком прямо в глаз. Удар был звонким, точным, но контролируемым — не чтобы покалечить, а чтобы отметить, восстановить баланс. Каз ахнул, пошатнулся и сел на пол, хватаясь за лицо. Но на его лице не было обиды. Напротив, из-под прикрывающей глаз ладони проступила... улыбка. Широкая, немного дурацкая. Потому что он понял. Это было не наказание. Это был ритуал. Восстановление справедливости по-волчьи: око за око, синяк за синяк. Женя, наблюдавший за этой стремительной развязкой, сначала замер. Потом увидел улыбку Каза. И медленно, неуверенно, его собственные губы тоже дрогнули, растянувшись в улыбку. Абсурдность ситуации — они оба теперь с фингалами после «урока» драки — вдруг стала очевидной и... смешной. Каз поднялся с пола, потирая новый, свежий синяк. Он подошёл к Жене и, всё ещё улыбаясь, протянул ему руку. Не для помощи встать. Для рукопожатия. — Добро пожаловать в стаю, омега! — сказал он, и в его голосе звучала уже не вина, а гордость и братское принятие. Женя медленно поднялся, посмотрел на протянутую руку, потом на своё отражение в потёртом зеркале Каза — со своим синяком. И он пожал её. Крепко, по-мужски. Его чёрные глаза блестели. Они стояли друг напротив друга — два омеги, два «слабых» звена, отмеченные теперь одинаковыми знаками принадлежности. Синяк Каза — как доказательство его места и его правосудия. Синяк Жени — как первая, добровольно принятая отметина этой странной семьи, знак того, что он больше не посторонний, за которого просто заступаются. Он — часть. И даже боль, полученная здесь, среди своих, была своей болью, а не чужой жестокостью. Через несколько минут атмосфера в комнате сменилась с ритуально-драматической на практически-бытовую. Мария сидела на кровати рядом с Женей, аккуратно прижимая к его синяку завёрнутый в тряпку лёд. Её движения были уверенными, но нежными. — Не дёргайся, держи, — сказала она тихо, и её голос, обычно такой резкий, сейчас звучал почти ласково. Рядом Фанни обрабатывала фингал Каза, но её методы были куда менее деликатными. Она грубо прикладывала к его глазу холодный компресс, при этом не переставая ворчать: — Не крутись, бля! — рявкнула она, когда Каз попытался увернуться от слишком сильного давления. — Повезло ещё, что этот хлюпик врезал. — Она кивнула в сторону Жени. — Широ бы тебя в нокаут отправил с одного тычка. И даже не заметил бы. Мария, не отрываясь от своей задачи, ответила ровным тоном: — Широ бы не стал его учить. Он физически слишком силён для Жени. Не смог бы контролировать силу даже в учебном ударе. Фанни фыркнула, снова тыча компрессом в лицо брату. — Вот именно! — её голос стал ещё язвительнее. — А этому, лишь бы кулаками помахать. Дегенерат ты, братец. — Она закончила обработку и отступила на шаг, глядя на Каза с снисходительным презрением, смешанным, впрочем, с привычной сестринской заботой. — Учись у Жени вон. Не быть затычкой в каждой жопе. Эта последняя фраза, грубая и прямолинейная, заставила Женю и Каза переглянуться. И снова на их лицах, несмотря на боль и холодные компрессы, поползли улыбки. В глазах Каза читалось: «Слышал? Говорят, у тебя учиться надо!» А во взгляде Жени — тихое, почти невероятное удивление: его, вечную жертву, ставили в пример как образец... чего? Не-агрессии? Умения не лезть куда не надо? Его тишину и пассивность вдруг переформулировали в достоинство. Каз, вместо того чтобы обидеться, лишь шире ухмыльнулся. — Ладно, ладно, Фань, умная ты наша, — проворчал он, но беззлобно. А Мария, убрав лёд и оценивая состояние синяка Жени, тихо добавила, уже обращаясь к нему лично: — Сила — не только в кулаках, Жень. Иногда сила — в том, чтобы не бить, когда могут. Или в том, чтобы выдержать удар и не сломаться. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — У тебя эта сила есть. Другая. Но она есть. Вечерний свет из окна комнаты Каза отбрасывал длинные тени. Два парня с фингалами сидели на полу, прислонившись к кровати. Напряжение дня сменилось усталой, почти дружеской расслабленностью. Каз, разглядывая профиль Жени в полумраке, наконец задал вопрос, который вертелся у него в голове с того самого первого вечера в подъезде. — Слушай-ка... — начал он, слегка коверкая слова, как бывает, когда говоришь о чём-то важном, но неловком. — Я видел у тебя... тоннели в ушах? — Он ткнул пальцем в сторону своей мочки. — Ты... к какой-то субкультуре относился? Или типа того? В его голосе не было насмешки, которой было полно у тех гопников. Было любопытство, смешанное с попыткой понять. Для Каза, выросшего в мире монстров и стайной иерархии, человеческие «племена» — панки, металлисты, эмо — были чем-то вроде экзотических животных из книжки: интересно, но непонятно. Женя на мгновение замер. Его рука непроизвольно потянулась к мочке уха, к тому месту, где когда-то были плаги. Он не сразу ответил. Субкультура... Это слово звучало так громко и официально для того, чем это было на самом деле. — ..Не к субкультуре, — тихо выдохнул он наконец, его голос был чуть выше обычного, но твёрд. — ...Это было... как щит. — Он искал слова, понятные волчонку, выросшему в драках. — Чтобы... отличаться. Чтобы все видели сразу: я не такой, как вы. Не трогайте. Я сам по себе. Он говорил о желании отгородиться, создать видимый барьер между собой и жестоким, не принимающим его миром. Тоннели были криком о помощи, замаскированным под вызов. Попыткой сказать: «Да, я странный. Да, я не вписываюсь. И мне похуй». Хотя внутри был только леденящий страх и надежда, что, может, если выглядеть достаточно опасно и чуждо, тебя просто оставят в покое. Каз слушал, его молодое лицо стало серьёзным. Он кивнул, будто что-то понимая. — Понятно... — протянул он. — Типа... как наши клыки или шерсть. Тоже сразу видно, что мы не такие. — Он сказал это с такой простой, братской логикой, что Женя невольно взглянул на него. Для Каза его тоннели были не «позёрством» или «упадничеством», а аналогичным знаком отличия, маркером другого вида, просто в человеческом мире. — Только... — Каз поморщился, трогая свой свежий фингал. — ...этот щит, он... не очень работает, да? Тебя всё равно били. Женя горько усмехнулся, и это было почти неслышно. — ...Да. Не работает. — признал он. — Щит должен быть... изнутри. Или... — он посмотрел на дверь, за которой была слышна возня Фанни и приглушённый голос Марии, — ..иметь тех, кто станет щитом за тебя. И для тебя. Каз снова кивнул, уже более оживлённо. — Вот! Точно! — он хлопнул Женю по колену. — Теперь ты свой. И твои уши... они теперь просто твои уши. Как шрамы. Как наши. — В его понимании шрам — будь то от клыков, от драки или от растянутой мочки — был не клеймом, а историей, знаком пройденного пути. Разговор замолк. Но в тишине комнаты между ними повисло новое, более глубокое понимание. Каз перестал видеть в Жене просто «человека» или «раненого принца». Он увидел в нём собрата по странности, по попытке выжить в мире, который не принимает тех, кто отличается. А Женя, в свою очередь, почувствовал, что его самое болезненное, самое стыдливое отличие — эти самые тоннели — было воспринято не с отвращением, а с простым, почти звериным принятием. Как часть ландшафта. Как ещё одна деталь в портрете нового члена стаи. Каз скосил глаза на растянутые мочки Жени, потом снова посмотрел на него. — А бабушка твоя... знает про уши? Одобряет? — спросил он, его тон был скорее исследовательским, чем осуждающим. Для него бабушка была уже почти священной фигурой, и её мнение явно что-то значило. Женя медленно кивнул, и на его лице мелькнула тёплая, почти невидимая улыбка при мысли о бабушке. — ..Знает. — Он сделал паузу, подбирая слова. — ...Сначала испугалась. Плакала. Говорила: "Женечка, зачем ты себя уродуешь, и так тебя все обижают..." — Он говорил тихо, но без горечи. — ...А потом... смирилась. Сказала: "Главное, чтоб ты был осторожен на улице. Чтоб из-за этого... не приставали". — Он вздохнул. — ...Одобряла? Не знаю... Но принимала. Потому что это был я. Каз выслушал, кивнув. Ему это было понятно. Принятие стаей, несмотря на отличия, было основой его собственного мира. — А сейчас... — он посмотрел на Женю внимательно, — ..хотел бы опять? Само выражаться, там... не как все? Женя замолчал. Его пальцы снова потянулись к мочкам ушей, но теперь это движение было не защитным, а тоскливым. В его чёрных глазах вспыхнуло что-то сложное — желание и страх, смешанные воедино. — ...Хотел бы, — прошептал он наконец, и в его голосе звучала нестерпимая, давно задавленная тоска. Тоска по тому, чтобы снова быть собой, каким-то образом заявить миру о своём существовании, выйти из серой, невидимой массы, в которую он пытался превратиться ради выживания. — ...Но теперь... боюсь. Его желание само выражаться упиралось в стену новой ответственности и привязанностей. Он больше не мог быть просто одиноким, отчаявшимся парнем с тоннелями в ушах. Теперь он был чей-то. И это "чье-то" накладывало невидимые, но очень прочные ограничения. Каз, видя эту внутреннюю борьбу, не стал давать советов. Он просто хмыкнул и сказал: — Ну, тут ты прав. Сейчас ты не один. Ты — наш. И мама... она тоже наша. Но... — он сделал паузу, — ...она же не против, чтоб ты был собой. Она тебя таким и нашла. Чуть мёртвым, но... собой. В этих неуклюжих словах была глубокая истина. Мария приняла его со всеми его странностями — с тоннелями, с молчанием, с пугливостью. Она вряд ли стала бы любить его меньше из-за нового пирсинга или окрашенных волос. Но Каз был прав в главном: теперь он не один. И любое его решение, даже о собственной внешности, теперь волновало не только его. Это была и тяжесть, и благословение его нового положения. А пока что он сидел в комнате у друга, с фингалом под глазом и старыми шрамами на ушах, разрываясь между жаждой быть собой и страхом нарушить новое, такое хрупкое счастье. Глаза Каза загорелись искренним, почти азартным энтузиазмом. Он нашёл решение — или, по крайней мере, выход из тупика размышлений Жени. — А знаешь что, брат? — перешёл он на полушепот, словно делился особо ценной информацией. — У меня есть друг. Он тоже волк, но из соседней стаи. — Он сделал паузу для значимости. — Работает в тату-салоне. Женя насторожился, его чёрные глаза замерли на лице Каза. Тату-салон... Это звучало как порог в другой мир, одновременно пугающий и манящий. — У него в ухе серьги две проколоты, — продолжал Каз, с видом знатока. — Ещё какие-то штуки на лице. На бровях там — Он ткнул себе в бровь. — Он классный. И тоже омега. — В этом последнем утверждении была особая гордость — вот, мол, смотри, мы, омеги, можем быть не только санитарами, но и крутыми специалистами. Он выдержал паузу, изучая реакцию Жени. — Хочешь, познакомлю? — предложил он, и в его голосе слышалась не только готовность помочь, но и тайная надежда самому похвастаться таким необычным другом и укрепить свой статус «проводника» для Жени в их общем мире. Для Жени это предложение было как спасательный круг. Это не было просто «идти и колоть что-нибудь». Это было возможность увидеть, как это — быть «другим» и при этом быть принятым, иметь своё место, быть частью системы (пусть и соседней стаи), а не изгоем. Увидеть омегу, который не просто таскает воду, а является мастером, уважаемым за своё дело. И самое главное — сделать это под безопасным, братским присмотром Каза. Это снимало часть страха. Он медленно кивнул. Не так уверенно, как хотелось бы, но решительно. — ..Хочу, — выдохнул он