Часть 20

Дверь в квартиру скрипнула знакомым, уютным звуком, и на них пахнуло волной тепла и вкусных запахов — свежей выпечки, тушёных овощей и чего-то домашнего, умиротворяющего. Картина, открывшаяся в прихожей и далее в квартире, была до боли родной и спокойной. Это не была стая на взводе, готовящаяся к бою. Это была семья в самом разгаре простых, будничных дел. Из кухни доносился ровный, спокойный голос Дэна и радостное ворчание бабушки — Нет-нет, дорогой, так яйцо лучше взобьётся, дай-ка я… Ой, спасибо, золотой, ты ловко! В гостиной, где стоял негромкий телевизор, присаживаясь на корточки перед стеной, возился Широ. Его огромная, могущественная фигура выглядела почти комично сосредоточенной на том, чтобы ровно прибить небольшую полочку, которую, судя по всему, он же и смастерил. Рядом лежали аккуратные инструменты. А на балконе, за стеклянной дверью, Фанни ловко и энергично развешивала на сушилке постиранное белье. Её движения были резкими, чёткими, без лишней грации, но эффективными. Никто не бросился к ним с криками или вопросами. Их появление было встречено как само собой разумеющееся. Дэн, вытирая руки о полотенце, вышел из кухни и кивнул им, его обычный отстранённый взгляд был мягким. Широ обернулся, и его суровое лицо на миг озарилось чем-то вроде одобрительного «грр-мм», прежде чем он снова сосредоточился на гвозде. Фанни, закончив с бельём, распахнула балконную дверь, впустив струю прохладного воздуха, и бросила короткое: «Ну наконец-то. Чайник уже в третий раз кипячу». Это была не просто встреча. Это было возвращение в самое сердце своего мира. Бабушка, выглянув из кухни, увидела их и её глаза мгновенно нашли Женю. В них не было тревоги, только тёплое любопытство и радость. — А, мои музыканты вернулись! Идите, идите, руки мойте, пирожки с капустой только из духовки! Каза будто взорвало от нетерпения. Он выскочил вперёд, потрясывая диктофоном. — Бабушка! Бабушка, ты не представляешь! Женя… он… мы записали! Все присутствующие заинтересованно замерли. Даже Широ отложил молоток. Мария мягко отпустила руку Жени, давая ему пространство, но оставаясь рядом, как скала, о которую можно опереться. Женя стоял, чувствуя на себе взгляды всех самых важных в его жизни людей. Страх вернулся, холодной волной. Но под ним была новая, тёплая твердь — её слова «договорились», её поцелуй на руке, память о своём собственном голосе, звучавшем в тишине студии. Он посмотрел на бабушку. На её добрые, ждущие глаза. И кивнул Казу. Каз, дрожащими от нетерпения пальцами, нажал кнопку воспроизведения. Маленький диктофон зашипел, и в наступившей тишине сначала раздались только посторонние шумы: скрип стула, случайный аккорд гитары, тихий смех Эрика за кадром. Все в комнате замерли. Дэн присел на край дивана, его отстранённый взгляд стал сосредоточенным. Широ выпрямился во весь свой огромный рост, сложив руки на груди, но его поза не была угрожающей — она была внимательной. Фанни, скрестив руки, прислонилась к косяку, её острый взгляд был прикован к Жене. Мария стояла рядом с ним, едва касаясь его плеча, готовая в любой миг стать щитом. Эрик тем временем беззвучно обменивался короткими, понятными только своим жестами и кивками с Дэном и Широ. Было видно, как по их лицам пробегает тень удивления и интереса — они уже понимали, что произошло что-то неординарное. И вот, из маленького динамика, чистым, дрожащим от неуверенности, но невероятно красивым тембром, полилось: — …Вот тебе чувства… в них и причина любого искусства… Голос Жени в записи звучал ещё более хрупко и пронзительно, чем вживую. Он был похож на первый луч солнца, пробивающийся сквозь зимнюю стужу. Бабушка, стоявшая у порога кухни с прихваткой в руках, замерла. Её глаза мгновенно наполнились слезами. Она прикрыла рот ладонью, чтобы не вырвался звук, и медленно, как будто боялась спугнуть волшебство, опустилась на ближайший стул. — …Мы ранены грустью, но где-то на дне наших глаз… я вижу надежду… Широ медленно, очень медленно кивнул, один раз, как бы говоря: «Да. Это правда». Дэн опустил взгляд, но углы его губ дрогнули в едва заметной, редкой улыбке. Фанни перестала быть просто наблюдателем — её взгляд смягчился, в нём появилось что-то вроде уважения. Запись закончилась тихим шорохом и щелчком. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Но это была не неловкая тишина. Это была тишина благоговения. Первой пошевелилась бабушка. Она поднялась, не вытирая слёз, подошла к Жене и, не говоря ни слова, обняла его так крепко, как только позволяли её старенькие руки. Она дрожала. — Женечка… солнышко моё… — выдохнула она, её голос сорвался на шепот. — Какая же у тебя… какая же у тебя красивая душа… Потом она отпустила его, повернулась к Марии и взяла её за обе руки. — Спасибо тебе, дочка. Спасибо, что вернула мне его… всего. Таким. Мария лишь наклонила голову в молчаливом поклоне, её глаза тоже блестели. Каз, сияя как тысяча солнц, переводил взгляд с одного потрясённого лица на другое. Эрик стоял в стороне, с лёгкой, удовлетворённой улыбкой, наблюдая, как его маленькая студийная магия творит чудеса здесь, в этой кухне. Женя стоял в центре этого круга любви и изумления. Он слышал свой голос, доносившийся из динамика, и чувствовал объятия бабушки. Он видел лица своей стаи — не жалостливые, а полные нового, глубокого уважения.