По циклу

— Присутствуешь, значит? — откинулся на спинку кресла, потёр щеку скучливо, чертыхнулся, поняв, что снова говорит сам с собой, а это было небезопасно. Небезопасно. — Не-бе-зо-пасно, — проговорил он послушно и цыкнул сам на себя. Слева тихо хихикнули. Или справа. Вокруг было много таких, как он, абсолютно похожих и разных, и они, мать его, шептались. Постоянно. Постоянно шептались между собой, хихикали, гудели негромко разговорами, но он никак не мог разобрать. Бесит. — Так, тихо, тихо, мистер Адамсон, давайте положим ручку на стол. — Психиатр, как всегда, появился не вовремя. Он всегда появлялся не вовремя, будто основной целью у него было подловить на чём-то, например, на том, что ручка в опасной близости от кадыка. Он же не знает. Он ничего не знает. Никто ничего не знает. — Вам опять кажется, что вы неуязвимы, да, мистер Адамсон? Или это снова голоса? Он знает. Он знает всё. — Тихо, тихо. Сара? Почему у него развязан нарукавник? Сара, мне плевать на то, что вы новенькая. Вы понимаете, что когда в этом заведении говорят про печати, имеют в виду не канцелярию? Что это небезопасно? Да отдайте вы ручку, Адамсон, или вы хотите на операцию, а? Вот, хороший мальчик, а зубки показывать не надо, не надо. Не выросли они у вас ещё до тех размеров, чтобы их показывать. Голос у психиатра успокаивающий. Такой особый воркующий тон, будто перед ним ребёнок. И ручка в пальцах гнётся гуттаперчево, оборачиваясь обманкой. Как всё здесь. Как все здесь. — Ну посмотрите, мистер Адамсон, что вы сделали с волосами, а? Выдрали. Зачем выдирали? Вы же знаете, что мы ежемесячно водим всех к парикмахеру, и теперь он будет очень расстроен. Вы же не хотите его расстраивать? Такой приятный старик наш Гавриил, да? Но теперь он будет очень, очень расстроен. Плевать, на Гавриила плевать. Старик всё равно не соображает ничего. Он даже не знает, что волосы боятся ножниц, что они после этого растут только внутрь, пробираясь прямо в мозги, и требуется время, чтобы снова вытащить их наружу из этого мерзкого колючего ёжика, в который превращается голова после стрижки. Нарукавник снова стянул запястье и хочется его содрать, но нельзя, нарукавник снимает только печать. О да, печать. Уж он-то знает, где она. В сейфе за креслом местного Фрейда. Жаль, в прошлый раз действия печати хватило ненадолго. С него действительно сняли все, даже маску, он вытерпел Гавриила с его ножницами, был приветлив с другими, даже с толстым, одышливым охранником на выходе попрощался за руку, как положено. И держался неделю или около того, но потом снова увидел в зеркале щетину и понял — пора. Ему всё удавалось, несколько месяцев удавалось всё, и в результате он слишком расслабился, заснул рядом с телом, убаюканный тишиной, потому что голоса заткнулись наконец, они всегда затыкаются после. И на следующее утро снова был тут. — Ну, мистер Адамсон, — психиатр наконец уселся в своё долбанное кресло, уставился глазами-буравчиками, — как проходит наша терапия, а? Начнём стандартно: как вы себя чувствуете после операции?