Глава 31. «Давно не виделись…»

Закатное солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в багрово-золотые тона, когда на дороге, ведущей к воротам Конохи, показались первые силуэты. День выдался долгим и утомительным даже для тех, кто оставался в деревне, не говоря уже о тех, кто провёл последние дни в смертельной схватке в самом сердце пустыни. Стража у ворот, завидя приближающихся, расслабилась и даже позволила себе улыбнуться — свои возвращались, и не просто свои, а герои, которые сумели невозможное. Процессия растянулась на добрую сотню метров, и каждый её участник выглядел так, будто прошёл через все круги ада и забыл там почиститься. Пустыня не щадит никого — ни опытных джоунинов, ни молодых генинов. Песок забивался в самые неожиданные места, одежда превратилась в лохмотья, а лица осунулись от усталости и недосыпа. Но, несмотря на это, в глазах возвращающихся горел тот особый огонь, который бывает только у победителей — тех, кто прошёл через смертельную опасность и вернулся домой живым. Впереди всех, оторвавшись от основной группы на приличное расстояние, неслись две зелёные молнии. Майто Гай и Рок Ли устроили соревнование прямо на обратном пути — кто быстрее добежит до ворот родной деревни. И хотя оба были измотаны не меньше остальных, их дух соперничества не знал усталости. Они мчались с такой скоростью, что поднимали за собой шлейф пыли, а их крики разносились по всей округе, пугая птиц и заставляя прохожих шарахаться в стороны. Прохожие, которые возвращались с рынка или просто прогуливались вечером, едва успевали уворачиваться от этих двух ураганов в зелёных комбинезонах. Но был один нюанс, который делал эту картину одновременно героической и нелепой: на спине у Гая висело бессознательное тело Хатаке Какаши. Знаменитый копирующий ниндзя, чьё имя знал весь мир шиноби, сейчас напоминал мешок с картошкой. Его руки и ноги безвольно болтались в такт бегу Гая, маска сползла, обнажив бледное, измождённое лицо, а единственный видимый глаз был плотно закрыт. Какаши был истощён до предела — чрезмерное использование Мангекьё Шарингана в битве с Дейдарой, когда ему пришлось использовать технику Камуи, чтобы спасти своих учеников от взрыва, стоило ему почти всех сил. Он не мог идти сам, не то что участвовать в каких-то гонках. Ученики Гая — Неджи, Ли и Тэн-Тэн — были явно раздражены подобным зрелищем. Для них их учитель был воплощением силы и достоинства, и видеть, как он несёт на себе взрослого мужика и при этом умудряется соревноваться в скорости со своим же учеником, было, мягко говоря, неловко. Особенно учитывая, что Гай, кажется, совершенно не обращал на это внимания. Он нёс Какаши так же естественно, как если бы это был мешок с тренировочными утяжелителями, и не видел в этом ничего странного. — Ли! — голос Гая гремел так, что, казалось, его слышно даже в соседних странах. — Ты отстаёшь! Сила юности покидает тебя! Твои ноги работают недостаточно быстро! Ты не выкладываешься на сто процентов! А ведь именно сейчас, когда мы возвращаемся домой после тяжелой миссии, нужно показать максимум!        — Гай-сенсей! — кричал Ли в ответ, перепрыгивая через какое-то бревно и приземляясь так, что под его сандалиями взметнулся фонтан пыли. — Я чувствую прилив сил! Моё тело словно возродилось заново! Еще немного, и я вас догоню! Моя юность пылает ярче, чем когда-либо! Я вижу ванну и рамен! Я почти чувствую их запах! — Твои ноги! — орал Гай, ускоряясь ещё больше, при этом Какаши на его спине безвольно качнулся в такт движению. — Твои ноги должны работать как поршни! Быстрее! Выше! Сильнее! Только так можно достичь истинной силы юности! — ДА, СЕНСЕЙ! — И не забывай про дыхание! — добавил Гай, перепрыгивая через канаву с такой лёгкостью, будто на нём не висело взрослого мужчины. — Дыхание — это основа! Если ты дышишь неправильно, твоя юность задыхается! А задохнувшаяся юность — это трагедия! — Я помню, сенсей! Вдох-выдох! Вдох-выдох! Неджи, шедший следом на некотором отдалении вместе с остальной группой, не выдержал и закатил глаза. Его бьякуган был отключён — он берег последние силы, — но даже без этого он видел достаточно. — Это невыносимо, — пробормотал он себе под нос, косясь на удаляющиеся зелёные силуэты. — Они что, совсем не устали? Мы только что спасали Казекаге, сражались с членами Акацуки, а они устроили гонки. — Не обращай внимания, — флегматично ответила Тэн-Тэн, которая тащила на себе гору оружия, которая, по идее, должна была быть распределена между всеми членами команды. — Это же Гай-сенсей и Ли. Для них нормально устраивать гонки после того, как едва не погибли. — А если они уронят Какаши-сенсея? — спросил кто-то из группы. — Какаши-сенсей уже в таком состоянии, что хуже не будет, — ответила Тэн-Тэн. — Хотя, если его уронят, нам же потом разбираться. А я так устала, что даже думать об этом не хочу. — Типун тебе на язык, — буркнул Неджи, но спорить не стал — сил не было. Гай и Ли между тем продолжали гонку. Они уже были почти у ворот, и их крики разносились по всей округе, привлекая внимание стражников и случайных прохожих. — Ли! — снова заорал Гай, перепрыгивая через очередное препятствие. — Я чувствую, что сегодня мы можем побить наш рекорд! Ветер в лицо, солнце за спиной, а в сердце — юность! И Какаши-кун на спине! Это дополнительная нагрузка, которая делает меня сильнее! Спасибо тебе, Какаши-кун, за то, что дал мне возможность тренироваться даже на обратном пути! — Гай-сенсей! — крикнул Ли, ускоряясь из последних сил. — Вы несёте Какаши-сенсея и всё равно быстрее меня! Это нечестно! — В жизни нет ничего нечестного, Ли! — наставительно произнёс Гай, делая финальный рывок. — Есть только те, кто не до конца использует свой потенциал! А ты используешь! Я вижу это! Ещё немного — и ты меня догонишь! — ДОГОНЮ! Они влетели в ворота одновременно, едва не сбив с ног стражников, которые в последний момент успели отпрыгнуть в стороны, и замерли, тяжело дыша, упираясь руками в колени. Какаши на спине Гая даже не шелохнулся — то ли снова отключился, то ли просто смирился с судьбой и решил не сопротивляться неизбежному. Пот градом катился по лицам Гая и Ли, зелёные комбинезоны промокли насквозь и прилипли к телам, но глаза горели тем особенным огнём, который бывает только у фанатиков здорового образа жизни и безграничной веры в силу юности. — Я пришел первый! — провозгласил Гай, выпрямляясь и вскидывая руку в победном жесте. Какаши на его спине безвольно качнулся, но Гай даже не обратил на это внимания. — Я второй! — Ли выстроился в один ряд со своим сенсеем, отдавая честь с своим усилиям. — Ли… Мой мальчик, не хочу тебя расстраивать… Но ты пришел третьим! Потому что, вторым был Какаши, так как я его нес! Да ты везунчик, Какаши! — Не может этого быть! — Ли даже не сразу понял, к чему клонил его учитель. — Тебе нужно больше тренироваться, мой мальчик! — Вы правы, Гай-сенсеей! Я буду больше тренироваться! — Записывай! — Гай хлопнул себя по лбу. — У тебя есть блокнот? Ты всегда должен носить с собой блокнот, чтобы записывать важные мысли о юности! — Всегда! — Ли вытащил откуда-то из-за пазухи потрёпанный блокнот, исписанный мелким почерком, и огрызок карандаша. — Я готов записывать, сенсей! — Пиши! — Гай принял величественную позу, чуть не уронив при этом Какаши. — Юность — это не возраст! Юность — это состояние духа! Тот, кто сохранил юность в сердце, никогда не состарится! Тот, кто верит в юность, всегда победит! Тот, кто... — Гай, — раздался слабый, но пробирающий до костей голос сверху. Все замерли. Какаши на спине Гая приоткрыл один глаз — тот самый, который обычно был скрыт под повязкой с символом Конохи, — и посмотрел на Гая с выражением бесконечной, вселенской усталости человека, который уже мысленно покинул этот бренный мир, но вынужден в нём оставаться из чувства долга. — Гай, — повторил он, — если ты меня уронишь, я воскресну из мёртвых специально для того, чтобы тебя убить. Я приду за тобой в самых страшных снах. Я буду являться тебе каждую ночь и читать твои любимые книги о юности вслух, но медленно и с выражением. — О, Какаши-кун очнулся! — радостно сообщил Гай, ничуть не смутившись. — Не волнуйся, друг! Я несу тебя с максимальной осторожностью! — Ты несёшь меня как мешок с картошкой, — прохрипел Какаши. Какаши снова закрыл глаз, давая понять, что разговор окончен. Гай хмыкнул и перевёл взгляд на Ли. — Где мы остановились? А, да. Юность — это... Дальнейшую тираду Гая прервал тяжёлый вздох сзади. Следом за ними, заметно медленнее, подтягивались остальные участники спасательной операции. Команда Гая — Неджи, Ли, Тэн-Тэн — и команда №7 — Наруто, Сакура. Неджи шёл ровно, сохраняя невозмутимое выражение лица, но лёгкая хромота выдавала, что даже его бьякуган, позволяющий видеть сквозь стены и предугадывать движения противника, не помог избежать всех неприятностей пустыни. Его длинные чёрные волосы, обычно идеально гладкие, сейчас спутались и торчали в разные стороны. Он нёс на плече часть снаряжения Тэн-Тэн, которая тащила на себе основную гору оружия — кунаи, сюрикены, свитки, какие-то взрывные устройства. — Если я сейчас не сяду, — прошипела Тэн-Тэн сквозь зубы, делая очередной шаг и чувствуя, как мышцы спины протестуют против такого обращения, — я закричу. А если я закричу, то не смогу остановиться, пока не охрипну. И буду кричать до утра. А может, и дольше. И виноваты в этом будут Гай-сенсей и Ли с их гонками. — Держись, — флегматично ответил Неджи, даже не поворачивая головы. — Осталось совсем немного. — Ты так говорил полчаса назад! — голос Тэн-Тэн сорвался на визг. — Мы уже должны были быть в деревне полчаса назад! Я чувствую, как мои позвонки трутся друг о друга! Я чувствую, как мои колени кричат! Я чувствую каждую царапину на каждом кунае, который я тащу! — Я имел в виду «осталось совсем немного до конца твоего терпения», — невозмутимо пояснил Неджи. — И, судя по звуку, мы почти у цели. Ещё пара минут, и ты достигнешь предела. Это будет полезный опыт. Ты узнаешь свой порог выносливости. — Ты невыносим. — Я реалист. Тэн-Тэн закатила глаза, но спорить не стала — сил не было. Она просто продолжала идти, мечтая о горячей ванне и мягкой постели, и мысленно проклинала Гая, Ли, пустыню, Акацуки, а заодно и всех, кто придумал оружие, которое нужно таскать с собой. За командой Гая, на некотором отдалении, плелась команда Какаши. Если слово «плелась» вообще можно было применить к тому жалкому зрелищу, которое они представляли. Сакура шла чуть в стороне, и даже её выправка — выправка ученицы самой Цунаде, одной из трёх легендарных саннинов, — не могла скрыть того факта, что она готова рухнуть прямо здесь, на пыльную дорогу, и не вставать минимум сутки. Её короткие розовые волосы, обычно аккуратно уложенные, торчали в разные стороны, напоминая птичье гнездо после урагана. На лбу красовалась длинная ссадина, которую она даже не потрудилась залечить — видимо, сил хватило только на то, чтобы остановить кровь и наложить самую примитивную повязку. Медицинская сумка висела на плече, и Сакура то и дело машинально проверяла, на месте ли она — рефлекс, вбитый годами учёбы у самой требовательной наставницы в мире. Но, несмотря на усталость, в её глазах горел какой-то внутренний огонь. Смесь удовлетворения от выполненной работы, гордости за то, что они всё-таки выжили и справились, и какого-то нового, только появившегося чувства собственной силы. Она изменилась за эти годы. Из неуверенной девочки, вечно влюблённой в мальчика, который её не замечал, она превратилась в сильную, самостоятельную женщину, способную не только лечить, но и убивать, если потребуется. — Сакура-чан, — раздался голос Наруто, полный такого неподдельного страдания, что даже птицы в небе на секунду замерли, а собаки в округе завыли, — у меня песок везде. ВЕЗДЕ! — Наруто, заткнись, — устало ответила Сакура, даже не оборачиваясь. — У всех песок. Терпи. — Но он хрустит, когда я иду! ХРУСТИТ! Вы слышите этот хруст? Это не шаги! Это пытка звуком! Это изощрённое издевательство! — Это называется «шаги по гравию». — Нет, это называется ПЫТКА! ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ЕЩЕ НЕ ПРИДУМАЛО НАЗВАНИЯ ДЛЯ ТАКОЙ ПЫТКИ! Наруто, чей оранжевый костюм когда-то был ярко-оранжевым, заметным за километр, а теперь превратился в серо-жёлто-бурое нечто, действительно напоминал ходячее недоразумение. Он то и дело останавливался, чтобы вытряхнуть песок из ботинок, и каждый раз при этом чуть не падал, теряя равновесие и размахивая руками, как ветряная мельница во время урагана. Теневые клоны, которых он периодически создавал, чтобы разделить ношу и ускорить процесс, развеивались через пять минут от усталости, и всё приходилось начинать заново. Песок был везде — в волосах, за воротником, в карманах, даже в ушах. Наруто казалось, что он никогда не отмоется, что этот песок останется с ним навсегда, как проклятие пустыни. — Да сколько можно! — взвыл он в очередной раз, когда очередной клон развеялся с жалобным «пуф», оставив после себя только облачко дыма и ощущение полной бессмысленности бытия. — Я ненавижу пустыню! Ненавижу песок! Ненавижу этот чёртов... — Наруто, — раздался слабый, но пробирающий до костей ехидный голос из-за спины. Все резко остановились. Какаши, который висел на спине у Гая, приоткрыл один глаз и посмотрел на своего ученика с выражением бесконечной, вселенской усталости. — Наруто, — повторил он, — если ты не заткнёшься прямо сейчас, я использую последнюю каплю чакры, чтобы запечатать тебе рот. — Какаши-сенсей! — заорал Наруто так, что, наверное, в соседней деревне было слышно. — Вы очнулись! А мы думали... — К сожалению, — прохрипел Какаши, облизывая пересохшие губы. — Я слышал ваш трэп последние полчаса. — Но Какаши-сенсей, у меня песок... — Песок — это не проблема, Наруто, — устало сказал Какаши. — Проблема — это твои вопли. — А, извините, — буркнул Наруто, понижая голос. — Просто устал очень. — Все устали, — вздохнул Какаши. — Все в песке. Все хотят домой. Но ты единственный, кто орёт об этом на всю округу. Это не делает тебе чести. Наруто открыл рот, чтобы возразить, но Сакура опередила его. — Какаши-сенсей, — сказала она, — вам бы помолчать. Вы в таком состоянии, что даже говорить вредно. — Я в таком состоянии, что даже дышать вредно, — усмехнулся Какаши. — Но я хотя бы не кричу о песке. — Какаши-сенсей! Гай, который всё это время терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу и стараясь не уронить свою драгоценную ношу, наконец не выдержал. — Так, разговоры закончились! — объявил он во весь голос, эхом разнесшийся по всей округе. — А теперь Какаши-куну нужно срочно в госпиталь, пока его раны не начали заживать неправильно! Ли, за мной! Последний рывок! Покажем всем, на что способна наша юность! — Есть, сенсей! И две зелёные молнии уже хотели рвануть в сторону госпиталя, как движение всей компании резко снова остановилось. У самых ворот, прислонившись плечом к деревянному столбу, стояла девушка. Она не двигалась, не окликала никого, просто смотрела, на прибывших. Длинные русые волосы, отросшие почти до пояса, были собраны в низкий, небрежный хвост, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Лицо... лицо изменилось. Исчезла детская мягкость, проступили чёткие скулы, твёрдая линия подбородка. Но главное — глаза. Зелёные, как лесная трава после дождя, как изумруды в лучах заходящего солнца. На плече у неё сидел ворон. Чёрный, как ночь, как самая тёмная бездна, с блестящим, маслянистым оперением, которое переливалось на солнце всеми цветами радуги. Он тоже смотрел на приближающихся — внимательно, цепко, будто оценивая каждого, запоминая, анализируя. Его чёрные глаза-бусины не упускали ни одной детали. Первым кто немного пришел в себя был Ли. Он застыл на месте, открыв рот, и ткнул локтем Гая. — Гай-сенсей... там... Гай учащенно моргал, будто смахивая мираж. Какаши на его спине приоткрыл глаз, посмотрел в ту же сторону и... прищурился. Что-то в его взгляде дрогнуло — что-то тёплое, что он обычно тщательно скрывал за маской лени и безразличия. А потом закричал Наруто. — Акари! — его голос перекрыл даже крики Гая. — Акари! Он рванул вперёд, забыв про усталость, про песок, про всё на свете. Он подлетел к ней и через секунду уже сжимал её в таких медвежьих объятиях, что у нормального человека хрустнули бы рёбра, а позвоночник сложился бы гармошкой. Ворон на её плече недовольно каркнул, перелетел на фонарный столб, но Наруто ничего не замечал. — Ты вернулась! — орал он, уткнувшись лицом ей в плечо. — Ты вернулась, чёрт возьми! Три года! ТРИ ГОДА, АКАРИ! Где ты была? — Наруто, — Акари похлопала его по спине, и в этом жесте было столько же тепла, сколько и у него. — Отпусти. Задушишь. — Ни за что! — Отпусти, я сказала. Я никуда не денусь. Он разжал руки, но не отступил, продолжая стоять вплотную, будто боялся, что она снова исчезнет. «Она вернулась. Она реально вернулась. Не приснилось. Не показалось. Вернулась». Он вспомнил тот день, когда они расставались. Она стояла на выходе из Конохи, спокойная, собранная, и обещая вернуться. Тогда она наклонилась к блондину и попросила позаботиться о Саске. А Наруто тогда не понял, что Акари имела в виду. Не до конца. Только потом, когда Саске ушёл, когда всё пошло кувырком, он начал догадываться — она знала. Знала, что случится. И всё равно ушла. «Почему ты не осталась? — хотел он закричать. — Почему не сказала? Мы могли бы что-то сделать! Я мог бы что-то сделать!» Но он не мог кричать об этом. Потому что понимал — она не могла остаться. У неё была своя дорога. Свой путь. Такой же запутанный, как у него самого. Как у всех них. «Саске... — подумал Наруто, и сердце сжалось от боли, которая не утихала ни на день. — Саске, если бы ты видел её сейчас. Если бы ты знал, что она вернулась. Ты бы... что? Обрадовался? Рассердился? Или тебе всё равно?» Он не знал. И это незнание разрывало его изнутри, хотя его взгляд был сосредоточен и показывал радость от встречи, но горечь ныла в районе горла. «Вот бы ты был здесь, — прошептал он мысленно, обращаясь к тому, кто был далеко, кто ушёл во тьму и, возможно, уже не вернётся. — Вот бы мы все были здесь. Все вместе. Как раньше. Как тогда, когда мир был проще». Сакура подошла следом, остановилась в шаге, смотрела выжидающе, чуть наклонив голову. — Сакура, — кивнула Акари. — Акари. — Сакура улыбнулась — сдержанно, но искренне. Не подруги — у них никогда не было той близости, что связывала, например, Сакуру с Ино. Но уважение — да. Признание общего пути — да. Понимание того, через что им обеим пришлось пройти — да. — Рада, что ты вернулась. Сакура смотрела в упор, где-то в районе груди заныло. Перед ней стояла та самая Акари, которая когда-то назвала её «балластом». Которая смотрела на неё свысока, оценивающе, будто прикидывая, выживет ли она в этом мире или сломается при первой же трудности. «Она изменилась», — подумала Сакура, и эта мысль была не просто констатацией факта — она была признанием. Признанием того, что путь, который прошла Акари, был не просто долгим — он был трансформирующим. Сакура окинула её профессиональным взглядом — тем самым, которому научилась у Цунаде, тем, что видел не внешность, а суть. Стойка. Положение рук. Распределение веса. Дыхание. Чакра. Всё говорило о том, что перед ней не просто куноичи, вернувшаяся из долгой миссии. Перед ней боец экстра-класса. Кто-то, кто прошёл через огонь, воду и медные трубы и вышел с другой стороны неузнаваемым. «Она сильнее меня», — признала Сакура, и это признание не было горьким. Оно было честным. Как диагноз, который нужно принять, чтобы начать лечение. — «Намного сильнее. Её чакра... она другая. Не такая, как у обычных шиноби. Более плотная, более... живая, что ли. Будто она не просто использует энергию — она сама стала ей». Она вспомнила их последнюю встречу перед уходом Акари. Тогда девушка была резкой, колючей, хотя и скрывала это за маской высокомерия. Сейчас маска исчезла. Вместо неё — спокойная, тихая уверенность человека, который знает, кто он и чего стоит. «Смогу ли я когда-нибудь встать с ней вровень?» — спросила себя Сакура. И ответ пришёл не сразу. Он пробивался сквозь усталость, сквозь боль, сквозь годы тренировок и сомнений. «Может быть. Если продолжу расти. Если не остановлюсь. Если буду верить в себя так же, как она верит в себя сейчас. Цунаде-сама сказала однажды: сила — это не дар. Сила — это выбор. Каждый день. Каждое утро. Каждое решение — стать сильнее или сдаться». Она опустила взгляд на свои руки — руки, которые спасли Гаару. Руки, которые сражались с Сасори и победили. Руки, которые могли убивать и лечить. Руки, которые больше не дрожали. «Я не сдамся, — решила она. — Я не буду завидовать. Я буду учиться. У неё. У Цунаде-самы. У всех, кто сильнее меня. Потому что только так можно стать лучше. Только так можно защитить тех, кто дорог». И в этом решении было что-то освобождающее. Что-то, что сняло с плеч груз, о котором Сакура даже не подозревала. — Вижу, обучение у Цунаде пошло тебе на пользу, — сказала Акари, окидывая её профессиональным взглядом. — Ты изменилась. — Да. — Сакура машинально покраснела, услышав похвалу от той, кого розоволосая признавала. — Это было непросто. Но оно того стоило. — Ещё бы. — Ты тоже изменилась, — добавила Сакура, внимательно разглядывая Акари. — Работа такая, — уклончиво ответила Акари. Тут в себя стали приходить остальные. Неджи остановился чуть поодаль, но кивнул. Тэн-Тэн помахала рукой, но тут же схватилась за поясницу. Акари перевела взгляд выше — на Гая, который всё ещё стоял с Какаши на спине, терпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Ка~ка~ши, — протянула она, закладывая руки за спину и чуть наклоняя голову. В голосе зазвучали знакомые нотки — насмешливые, тёплые, родные. — А я смотрю, традиция не меняется. Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, ты встречаешь меня на больничной койке. Это уже становится дурной традицией. Какаши приоткрыл глаз. Какаши смотрел на неё — и не узнавал. Не потому, что она изменилась внешне — хотя и это тоже. А потому, что взгляд. Тот самый взгляд, который он помнил с тех пор, как взял шестилетнюю девчонку под опеку. Раньше в нём было любопытство. Постоянное, жадное, почти болезненное изучение окружающего мира. Она смотрела на всё так, будто видела впервые. Будто каждый лист, каждый камень, каждое облако хранили в себе тайну, которую нужно было разгадать. Сейчас взгляд был другим. — Акари... — прохрипел он. — Ты выбрала очень неудачный момент для возвращения. — Для тебя — возможно. — Она подошла ближе, заглянула ему в лицо. — Для меня — идеальный. Отдыхай. Я подожду. — Ты издеваешься. — Немного. — Она положила руку ему на плечо. — Но больше — правда. Живи, сенсей. Ты мне ещё нужен. Какаши смотрел на неё долго. Потом в его глазах мелькнуло что-то тёплое — то, что он никогда не показывал при посторонних. Он вспомнил ту девчонку. Маленькую, худую, с огромными глазами. Которая цеплялась за него, когда кто-то повышал голос. Которая доверяла ему — безоговорочно, целиком, как доверяют только дети. «Куда она делась? — спросил он себя, и в этом вопросе не было сожаления — только констатация. — Когда маленькая девочка превратилась в эту... женщину?» Он не видел этого момента. Он пропустил его. Три года. Три года, пока она была где-то там, вдали от него, он представлял её всё той же — упрямой, колючей, но такой родной. А теперь смотрел на взрослую, уверенную девушку, и где-то глубоко в груди ныло. «Я хочу вернуть ту маленькую девочку», — признался он себе, и это признание было слабостью, которую он не мог себе позволить. — «Я хочу, чтобы она снова смотрела на меня с надеждой, а не с этим... знанием. Я хочу, чтобы она нуждалась во мне. Чтобы я мог её защитить. Чтобы я не опоздал. Чтобы...» Но он не договорил. Потому что знал: время не повернуть вспять. Она выросла. Стала сильной. Стала той, кем должна была стать. «И это правильно, — сказал он себе, заставляя сердце успокоиться. — Это правильно. Я не должен хотеть вернуть её в прошлое. Я должен радоваться тому, какая она сейчас. Потому что она выжила. Она вернулась. И это главное». А потом он заметил то, что было спрятано за её спокойствием. Тень. Лёгкую, едва уловимую тень в глубине зелёных глаз. Что-то, что она не показывала другим, но что он, знавший её с детства, не мог не увидеть. «Она несёт что-то тяжёлое, — понял он. — Что-то, о чём не говорит. Что-то, что грызёт её изнутри. И она не просит помощи. Никогда не просила. Даже когда была маленькой. Даже когда ей было страшно». Он хотел спросить. Прямо сейчас. «Ты в порядке?» — три простых слова, которые он должен был задать. Но что-то останавливало. Может быть, взгляд Гая, который терпеливо ждал. Может быть, Наруто и Сакура, которые стояли рядом. Может быть, понимание того, что сейчас — не время. Не место. Не сейчас. «Потом, — решил он. — Когда останемся одни. Когда никто не будет смотреть. Я спрошу её. И она ответит. Должна ответить. Потому что я имею право знать. Потому что я...» Он не домыслил. Просто смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое — то, что он никогда не показывал при посторонних. — Рад, что ты вернулась, — сказал он тихо. — Я знаю. Гай, который терпеливо ждал, наконец не выдержал. — Так, встреча родственников и друзей состоялось! — объявил он. — А теперь Какаши-куну нужно в госпиталь! Ли, за мной! — Есть, сенсей! И две зелёные молнии рванули в сторону госпиталя. Акари проводила их взглядом и перевела глаза на Наруто с Сакурой. — Идёмте, — сказала она. — Цунаде-сама ждёт доклад. — Ты идёшь с нами? — удивился Наруто. — Цунаде назначила встречу на утро. Она повернулась и пошла к администрации. Тэн слетел с фонарного столба и устроился на её плече, как будто никогда и не покидал этого места. Акари шла вперёд, чувствуя спиной взгляд Наруто и Сакуры. «Они спросят рано или поздно», — поняла она. — «Какаши первый начнет допрашивать. И я должна буду ответить. Сказать правду. Или солгать. Или уйти от ответа». Она не знала, что выберет. Но знала другое. «Я сделаю всё, чтобы ты жил, Какаши» — Мысль была твёрдой, как клятва, как присяга, как последнее слово перед казнью. «Теперь настала моя очередь защищать», — подумала Акари, и в этой мысли не было горечи — только решимость. — «Теперь я — та, кто спасает. Та, кто отдаёт. Та, кто выбирает. И я выберу, Какаши». Она знала, что правда, которую она скрывает, тяжела. Что, когда Какаши узнает — если узнает — о том, какой выбор ей предстоит сделать, он будет против. Он будет злиться. Он попытается её остановить. Он предложит себя вместо неё — такой, какой он есть, всегда готовый пожертвовать собой ради других. «Но я не позволю, — твёрдо сказала она себе. — Я не позволю тебе умереть. Не сейчас. Не тогда. Никогда. Ты слишком много значишь для меня. Для Наруто. Для Сакуры. Для всех». Она почувствовала, как к горлу подступает ком, но заставила себя дышать ровно. Не сейчас. Не здесь. Не при всех. «Я скажу тебе, — пообещала она мысленно тому, кто уже, наверное, лёг на больничную койку и, прикрыв глаз, думал о ней. — Я скажу тебе правду. Когда придёт время. Когда уже нельзя будет молчать. Но не сейчас. Сейчас... сейчас я должна быть сильной. Должна делать вид, что у меня есть время. Что впереди — долгая жизнь. Что я не думаю каждую ночь о том, как буду смотреть в твои глаза в последний раз». Она шла по улицам Конохи, мимо знакомых домов, мимо людей, которые её не узнавали, и чувствовала, как тяжесть этого обещания ложится на плечи. Но она не сгибалась. Не плакала. Не просила пощады. Потому что она — дочь Мудреца. Потому что она — это она. Потому что кто-то должен быть тем, кто выбирает жизнь для других, даже если для себя остаётся только смерть. «Я сделаю всё возможное, чтобы вы жили, — повторила она, как молитву, как заклинание, как единственную правду, в которой она была уверена. — Обещаю.». И руны на её руке потеплели, будто обдало огнем — предчувствие битвы, предчувствие жертвы, предчувствие того, что этот путь, какой бы длинной и тёмной она ни была, приведёт её именно туда, куда нужно. К выбору. К жертве. К спасению. Но сейчас — просто шаг. Один шаг за другим. По знакомой улице. К администрации. И она верила. В себя. В свой путь. В то, что, когда придёт время, она сделает правильный выбор. Не тот, который легче. А тот, который нужен. В кабинете Хокаге было душно, несмотря на распахнутое окно. Цунаде сидела за столом, заваленным горами отчётов, свитков и каких-то бумаг, многие из которых были исписаны мелким, убористым почерком. Пепельница была полна окурков — видимо, день выдался тяжёлый, даже несмотря на то, что Хокаге не покидала кабинета. Шизуне суетилась рядом с чайником, пытаясь одновременно разливать чай по чашкам, следить за бумагами и не мешать разговору. У неё это получалось с переменным успехом — она то и дело проливала чай на стол и извинялась, а Цунаде только отмахивалась, не отрывая взгляда от вошедших. Наруто и Сакура опустились на стулья с такой синхронностью, что можно было подумать, будто они репетировали это падение всю дорогу от ворот. Наруто плюхнулся так, что стул жалобно скрипнул и чуть не развалился, а Сакура села более аккуратно, но даже её выправка не могла скрыть того, что она готова спать стоя. Акари же осталась стоять у стены, прислонившись плечом к книжному шкафу, заставленному древними фолиантами и современными отчётами. Тэн остался снаружи — нахохлился на перилах, терпеливо ждал, но знал, что в это святилище ему путь заказан. — Явились, — сказала Цунаде, обводя взглядом вошедших. Голос у неё был уставший, сиплый от бесконечных разговоров, но взгляд — острый, цепкий, как всегда, как у человека, который за свою долгую жизнь видел слишком много, чтобы чему-то удивляться. — Садитесь. И рассказывайте. Всё. Без утайки. Сакура и Наруто переглянулись. Говорить о том, что произошло в Сунне, было непросто — слишком много всего смешалось там, в пустыне: боль, кровь, смерть, которую удалось отменить ценой другой смерти, и новое, только-только зарождающееся понимание того, что они стали сильнее, чем были раньше. — Гаара жив, — начала Сакура. Голос её звучал ровно, профессионально. — Мы успели. Команда Гая отвлекла противников, мы проникли в логово. Но Акацуки... они забрали однохвостого. Когда мы добрались до Гаары, биджу уже был извлечен. Он был мёртв. — Был, — перебил Наруто, подаваясь вперёд и едва не падая со стула. — Но Чиё-сама, бабушка того Сасори, с которым Сакура дралась, она сделала что-то... какую-то технику. И оживила его. Своей жизнью. Она отдала жизнь за Гаару. — Я знаю, — кивнула Цунаде. — Донесения из Сунны уже пришли. Гаара жив. Мальчишка, который ещё недавно был монстром, теперь правит деревней. Но это не отменяет того факта, что Акацуки получили одного биджу. Одного из девяти. И нам неизвестно сколько они захватили до этого. В комнате повисла тяжёлая тишина. Шизуне перестала разливать чай и замерла, боясь нарушить этот момент. Акари, стоявшая у стены, чувствовала, как тяжесть этих слов давит на всех присутствующих. Один биджу — это не просто потеря. Это начало. Начало того, что Акацуки наконец-то начали действовать в открытую, перестали скрываться, перестали ждать. — Дальше, — приказала Цунаде, и её голос был твёрже, чем когда-либо. Сакура помолчала, собираясь с мыслями. Видно было, что следующие слова даются ей непросто, что она до сих пор переживает тот бой, каждую секунду которого она запомнила, кажется, на всю жизнь. — Я сражалась с Сасори. С Сасори из Красных Песков. — Она запнулась, но взяла себя в руки. — Он... он был марионеткой. Сам себя превратил в марионетку. Владел сотнями кукол, отравленным оружием, мог уничтожить целую армию в одиночку. Но бабушка Чиё помогала мне. Мы сражались вместе. И победили. — И? — Цунаде подалась вперёд. — И перед смертью... перед тем как я нанесла последний удар... он рассказал кое-что. Очень важное. — Сакура подняла голову, глядя прямо на Хокаге. — Среди людей Орочимару есть шпион, который работает на Сасори. Он сказал, что этот человек с Орочимару уже давно. — Имя? — Голос Цунаде стал стальным, как лезвие клинка, как голос человека, который привык отдавать приказы, не терпящие возражений. — Он не назвал. Не успел. Или не захотел. — Сакура покачала головой. — Но факт остаётся фактом: среди людей Орочимару есть шпион, передающий данные для Сасори. Цунаде откинулась на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцем по подлокотнику. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы, как Шизуне переливает чай из чайника в чашки, как где-то на улице кричат дети, не знающие о том, какие тени сгущаются над их деревней. — Шпион Акацуки среди отморозков Орочимару, — наконец произнесла она. — Этого следовало ожидать. — Она покачала головой. — Хорошо. Это ценная информация. Вы молодцы. Оба. Наруто расплылся в довольной улыбке, которая была такой искренней, такой живой, что даже стены кабинета, казалось, потеплели. — Идите отдыхайте, — продолжила Цунаде. — Завтра соберём совещание с командирами. Будем решать, что делать дальше. — Цунаде-сама! — Наруто вскочил, едва не опрокинув стул. — Саске! Мы должны идти за ним! Если мы выйдем на этого шпиона, значит, мы можем и его выследить! Мы можем найти Саске! Это наш шанс! — Наруто. — Голос Цунаде был твёрдым, как гранит. — Я сказала — завтра. Иди отдыхать. Это приказ. Сакура потянула Наруто за рукав. — Пошли, — сказала она тихо. — Всё завтра. Мы ничего не сделаем, если упадём от усталости. Наруто хотел возразить, но встретился взглядом с Цунаде и понял, что спорить бесполезно. Он вышел, чуть не хлопнув дверью. Сакура задержалась на секунду, кивнула Акари и тоже вышла, оставив после себя запах пустыни, лекарств и усталости. Акари осталась одна. — Танака, — сказала Цунаде, когда дверь за Сакурой закрылась. — Подойди. Акари отклеилась от книжного шкафа и подошла к столу. — Ты слышала? — Да. — И молчишь. — Я жду, когда вы спросите. Цунаде усмехнулась. — Умная. Ладно. Что скажешь? Акари помолчала, обдумывая ответ. — Шпион — это не новость, — сказала она наконец. — Орочимару имеет много врагов, не удивительно, что Акацуки внедрили своего человека. Тем более, что ваш бывший сокомандник, тоже был в этой организации. Вопрос — кто это и как давно он работает. Но это уже не моя забота. — Верно. — Цунаде кивнула. — Твоя забота — завтрашнее собеседование. Данзо будет там. Он попытается тебя завербовать. — Я знаю. — И что скажешь? — То же, что и всегда: нет. — Хорошо. Акари кивнула и направилась к двери, но на пороге задержалась. — Цунаде-сама. — Что? — Они справились. Наруто и Сакура. Они выросли. Стали сильными. — Она помолчала. Цунаде смотрела на неё долго. Потом уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. — Знаю, — сказала она. — Иди уже. Акари вышла в коридор. Тэн ждал на подоконнике, нахохлившись от вечерней прохлады. Увидев её, встрепенулся и перелетел на плечо. Утро следующего дня выдалось хмурым и ветреным. Небо затянуло тучами, моросил мелкий дождь, который, казалось, проникал даже под одежду, забирался за воротник, холодил кожу. Акари стояла перед дверью зала совещаний и чувствовала, как руны на руке пульсируют в такт сердцу. Не от страха. От предвкушения. От холодного спокойствия человека, который знает, чего хочет, и готов за это бороться. Тэна пришлось оставить снаружи — ворон нахохлился на перилах лестницы, подставив перья мелкому дождю, но возражать не стал. Он понимал: есть места, куда даже ему вход воспрещён. Акари поправила воротник плаща, глубоко вздохнула и толкнула тяжёлую деревянную дверь. Внутри было прохладно и торжественно. Длинный стол из тёмного дерева, отполированный до блеска за десятилетия службы, за которым сидели советники. Цунаде — во главе, в своём белом хокаге-хаори, с усталым, но непроницаемым лицом. Хомура и Кохару — по правую руку, такие же старые и недовольные, как всегда, с их вечными кислыми выражениями лиц, будто они только что попробовали лимон и теперь вынуждены переваривать эту горечь. Ещё несколько джоунинов, чьи лица Акари знала, но не близко — ветераны, опытные бойцы, имеющие право голоса, люди, которые прошли войны и помнили, как пахнет настоящая кровь. И Данзо. Он сидел в самом конце стола, закутанный в свои бинты, с тростью в руках, неподвижный, как статуя. Глаза его были закрыты, но Акари чувствовала его взгляд каждой клеткой кожи, каждой частицей чакры, что текла в её жилах. Он сканировал её, оценивал, взвешивал, как товар на рынке. Руны на руке засветились ярче — предупреждение. — Садись, Акари Танака, — сказала Цунаде, указывая на стул напротив себя. Акари села. Выпрямила спину. Положила руки на стол — так, чтобы руны были видны, но не вызывающе. Посмотрела на советников открыто, без вызова, но и без подобострастия. Она не просит — она предлагает. И если они откажут, это будет их проблема, не её. — Ты проходишь процедуру повышения до джоунина, — начала Кохару своим скрипучим голосом, напоминающим скрежет несмазанной телеги. — Мы изучили твоё дело. Три года на миссии, множество выполненных заданий до этого. Формально ты подходишь. — Но, — подхватил Хомура, и в его голосе зазвучали знакомые нотки недовольства, — есть вопросы. Где именно ты была три года? Чем занималась? Почему не выходила на связь с деревней? — Миссия была секретной, — ровно ответила Акари, глядя прямо на него. — Санкционирована лично Пятой. Подробности я могу сообщить только Хокаге, согласно инструкции. Вы же знаете правила, Хомура-сама. Они для всех одинаковы. — Удобно, — хмыкнул Хомура. — Очень удобно. — Достаточно, — оборвала Цунаде, и в её голосе послышался металл, который не терпит возражений. — Я подтверждаю, что миссия была реальной и Танака выполнила её успешно. Моё слово как Хокаге. Советники переглянулись. Спорить с Пятой никто не рискнул — слишком хорошо они знали её характер, её кулаки и её отношение к тем, кто пытается совать нос в дела, которые их не касаются. — Хорошо, — сказала Кохару, хоть и с явной неохотой, поджав губы. — Тогда перейдём к голосованию. Кто за повышение Акари Танаки до ранга джоунина? Несколько рук поднялось. Цунаде, двое джоунинов-ветеранов, которых Акари знала как опытных и справедливых командиров. Они не спрашивали лишнего — они видели её в деле, видели её глаза, и этого было достаточно. — Кто против? Тишина. Такая густая, что, казалось, её можно резать ножом. А потом раздался тот самый скрипучий голос, которого все ждали — и боялись. — Я против. Данзо открыл глаза. Все повернулись к нему. Акари смотрела прямо в этот единственный здоровый глаз — холодный, расчётливый, не знающий пощады. И не отводила взгляда. В её голове промелькнула мысль: «Вот он. Та самая крыса, которая убила Шисуи. Которая охотится за мной. Которая хочет сделать меня своей марионеткой». — У меня есть предложение, — продолжил Данзо всё тем же скрипучим голосом, неспешно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Танака обладает уникальными способностями. Её руны, её чакра, её потенциал — всё это говорит о том, что она достойна большего, чем просто формальное повышение. — Что вы предлагаете? — настороженно спросила Цунаде, хотя по тону было ясно — она догадывается, и ей это не нравится. — Я предлагаю ей вступить в Корень, — спокойно сказал Данзо. — Там её способности раскроются полностью. Там она принесёт максимальную пользу деревне. Под надлежащим руководством, конечно. Акари почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Эта старая, гнилая крыса. Осмелилась предложить ей Корень. Ей. — Я не пойду в Корень, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. Голос её был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, которую не согнуть. — Ты не понимаешь своей выгоды, девочка, — усмехнулся Данзо. — Корень — это элита. Это настоящая сила. Там ты станешь тем, кем должна стать. — Я понимаю больше, чем вы думаете. — Акари подалась вперёд. — И мой ответ — нет. Ни сейчас. Никогда. Хомура и Кохару переглянулись. — Дерзость, — пробормотал Хомура. — Но, возможно, она права. Корень не для всех. — Я поддерживаю предложение Данзо, — неожиданно сказала Кохару, и её голос прозвучал твёрже, чем ожидали многие. — Девушка слишком... независима. Слишком много позволяет себе. Ей нужна дисциплина. Настоящая, а не та, что дают обычные тренировки. — Я тоже поддерживаю, — добавил Хомура после секундного колебания, когда почувствовал, на чью сторону склоняется чаша весов. — Пусть докажет свою полезность в Корне. Если она действительно так талантлива, там её таланты раскроются лучше. Акари сжала кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Двое советников — на стороне Данзо. Это плохо. Это очень плохо. Но она не покажет, что боится. Она не покажет, что это её задевает. — Голосуем, — объявила Цунаде. Голос её звучал ровно, но Акари, знавшая её уже достаточно, слышала в нём едва сдерживаемую ярость. — Кто за перевод Танаки в Корень? Хомура, Кохару и Данзо подняли руки. Трое. — Кто против перевода и за повышение до джоунина? Цунаде подняла руку. За ней — двое джоунинов. Потом, после секундной заминки — ещё один ветеран, который до этого колебался, глядя то на Акари, то на Данзо, и наконец принял решение. Четверо. — Решение принято, — сказала Цунаде, и в голосе её звучало торжество, хотя она и старалась его скрыть. — Танака повышается до ранга джоунина. В Корень она не идёт. Данзо смотрел на неё долго. Очень долго. В его единственном глазу не было злости — только холодная, спокойная уверенность. Он проиграл этот бой, но война только начиналась. Это было написано на его лице так же ясно, как если бы он сказал это вслух. Потом он медленно поднялся, опираясь на трость. — Вы совершаете ошибку, Пятая, — сказал он, глядя на Цунаде. — Эта девочка опасна. Для всех. Для вас. Для деревни. Для себя самой. — Я разберусь, — отрезала Цунаде. — Совет окончен. Данзо вышел, даже не взглянув больше на Акари. Но она чувствовала — это не конец. Это только начало. Его тень уже легла на неё, и теперь не отстанет никогда. Она чувствовала этот взгляд на своей спине, холодный, липкий, как паутина. Хомура и Кохару тоже поднялись, бормоча что-то о неуважении к старшим и о том, что молодёжь совсем от рук отбилась. Когда они проходили мимо Акари, Хомура остановился. — Ты слишком много себе позволяешь, девочка, — прошипел он. — В наше время таких, как ты, быстро ставили на место. Очень быстро. — В ваше время, — спокойно ответила Акари, глядя ему прямо в глаза, — многие вещи делались иначе. К счастью, времена меняются. А вместе с ними меняются и люди. Не все, но некоторые. Хомура побагровел, открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Кохару потянула его за рукав, и они оба вышли, оставив после себя запах старости и застарелой горечи. Когда дверь за последним советником закрылась, Цунаде откинулась на спинку кресла и устало потёрла переносицу. — Ну и денёк, — пробормотала она. — Поздравляю, джоунин Танака. Добро пожаловать. Теперь будешь получать больше денег и ещё больше бумажной работы. — Спасибо, — ответила Акари. — За то, что отстояли меня. — Не за что. — Цунаде посмотрела на неё. — Но Данзо не отстанет. Ты ему нужна. По каким-то его крысиным причинам. И теперь, когда ты официально джоунин, ты у него на радаре ещё сильнее. Он не любит проигрывать. — Я знаю. — И всё равно идёшь? — У меня нет выбора. — Акари встала, поправила плащ. — Но я не собираюсь прятаться. Пусть только сунется. Я не та девочка, которую он мог запугать несколько лет назад. Цунаде усмехнулась. — Хороший настрой. Иди. Отдыхай. Завтра новый день. И забери свою птицу, а то она там всю лестницу в голубятню превратила. Акари вышла в коридор. Тэн ждал на подоконнике, нахохлившись от дождя, который всё ещё моросил за окном. Увидев её, встрепенулся и перелетел на плечо, стряхивая капли с крыльев.