Неразрешимый вопрос

Задумавшись, Джинн и не заметила, как Кэйа внезапно навалился на неё всем своим весом. Резкий, неожиданный толчок прижал её к матрасу так, что в левой лопатке что-то остро и нехорошо защемило, нервный импульс пронзил тело до самых кончиков пальцев на ногах. Девушка болезненно, сдавленно вскрикнула, и этот звук, полный неподдельной агонии, затерялся в подушке. В голове тут же закружилось, поплыли тёмные пятна, а в ушах зазвенело. Холодная, влажная от пота ладонь Кэйи провела по шее. Он приподнял её подбородок вверх, отрывая лицо от мокрого от дыхания и слёз пятен на наволочке. Шея выгнулась неестественно, больно, перехватывая дыхание. Ужасно, ужасно неудобная, унизительная поза, лишающая и точки опоры. Кэйа, не прекращая движений бёдрами, низко наклонился к её лицу, не обращая внимания на её дискомфорт. Его губы, обжигающе горячие, нашли её ухо. Затем зубы легонько покусывали чувствительную раковину, дыша при том учащённо и громко прямо в слуховой проход. От неожиданного, смешанного с болью щекотливого ощущения Джинн фыркнула, резко выдохнув носом, как лошадь. Ей тут же стало дико стыдно за эту беспомощность. А всё то время внутри приятно, невыносимо распирало, заполняя собой всё пространство. Было очень жарко, душно, тело изнывало от перегрева и странного, навязанного наслаждения. Их ноги, беспомощно скользившие по простыне, наконец переплелись. Джинн, почти бессознательно, пытаясь найти хоть какую-то опору, провела подошвой своей босой стопы по уже обнажённой голени Кэйи. Кожа его ноги была гладкой, горячей, слегка влажной. Она тут же почувствовала, как по его телу вверх по бедру, пробежала судорога мелких мурашек, а его ритм на мгновение сбился. Альберих, сказав что-то невнятное прямо в её ухо, перевернул их на бок, утянув за собой и прижав к своей груди. Его рука снова обхватила её за мягкую талию, пальцы впились в плоть так, что должны были остаться синяки. Наконец Джинн могла вдохнуть полной грудью. Воздух, который она втянула в лёгкие, пропах им. Всё вокруг, вся комната, постель, она сама — пропахли им. Запах его пота, с оттенком дорогого мыла, специфический аромат средств, которыми он мыл свои длинные, тёмные волосы. Даже с плотно прикрытыми глазами, невозможно было обмануть себя, подставив на его место другой, желанный образ. Не тот брат разделил с ней эту ночь. Джинн очень устала. Она и так из последних сил боролась с дурманящим препаратом, плывущим в её крови тяжёлыми, вязкими волнами. Он не только ослаблял волю, но и искажал восприятие времени. Её голова безвольно откинулась на его руку, когда она почувствовала, как из её влагалища, со влажным, неприличным звуком, Кэйа вышел полностью. Но не отпустил её. Тут же пульсирующая, обжигающе горячая и склизкая головка его члена прижалась, давя, к внутренней стороне её бедра, оставляя на коже влажный, липкий след. — Ты… — через силу прошептала Джинн, её губы еле шевельнулись. Дальше не получалось. Мысли спутались, слова рассыпались, прежде чем долететь до языка. — Что такое, Джинн? — с нарочитым, слишком бодрым удивлением спросил Кэйа, его голос прозвучал прямо над её ухом. Он влажно, с причмокиванием поцеловал её в щёку, массируя онемевшие руки и чуть ослабляя верёвки. Джинн пискнула коротко и тонко, когда верёвки, впившиеся в стёртую до кровавых ссадин кожу, наконец ослабли. Резкая, жгучая боль сменилась леденящим прикосновением воздуха. Она вздрогнула всем телом. — Ах, прости-прости, — затараторил Кэйа успокаивающе прямо над её ухом. Когда он на мгновение поднялся над ней, выпустив из своих цепких лапищ, Джинн с невероятным усилием притянула ноющие руки к груди. Пытаясь отодвинуться, перевернуться, она резко дёрнулась к краю кровати, но тело её не слушалось, координация была потеряна. Вместо плавного движения получился неловкий, тяжёлый кувырок, и она с глухим, неприятным бумом рухнула на деревянный пол, ударившись оголённым плечом и бедром. Кэйа, не проявляя особой спешки, обогнул кровать. Он стоял над ней, смотря сверху вниз, пока она, свернувшись калачиком на прохладных досках, тихо стонала, захлёбываясь рыданиями и болью. Потом он наклонился, его сильные руки без труда обхватили её под грудью и коленями. Он поднял её, как тюк, и утянул обратно на кровать, грубо уложив на спину. Он снова оказался между её раздвинутых бедер, его руки уперлись в матрас по бокам от её тела. — …больно, — выдавила она наконец, и голос её был тихим, разбитым, полным детской жалобности. — Мне больно… очень больно… — Она захныкала, когда он, не говоря ни слова, снова вошёл в неё членом. Стенки, уже слишком чувствительные, растянулись, приняв его. Всё тело болело, обостренное от падения. Кэйа в ответ погладил её по щеке. Но ладонь его, только что тёплая, вдруг стала леденяще холодной, наполняясь крио. Слёзы, слюна и пот на её разгорячённой коже мгновенно охладились, превратившись в иней. Она вздрогнула, пытаясь отклониться от этого противоестественного прикосновения. — Потерпи, это недолго, пожалуйста, — слишком ровным, безразличным, как показалось Джинн, голосом ответил Кэйа. Магистр Джинн услышала негромкий, влажный хлопок, когда он снова вошёл в неё полностью. Её собственное тело, привыкшее, с готовностью проглотило его, внутренние мышцы рефлекторно сжались в серии мелких, беспорядочных спазмов. Кэйа громко, с облегчением выдохнул, сжав руками одеяло по обе стороны от её головы, его силуэт навис над ней в полумраке. Она, почти неосознанно, вцепилась в его предплечья, её пальцы впились в напряжённые мышцы. В уголках её светлых, отуманенных слезами глаз вновь собралась влага, готовая пролиться. В своих самых сокровенных, наивных мечтах и стыдных ночных фантазиях она часто представляла себе, как во время первого, нежного опыта с Дилюком берёт его руку в свою. Как их пальцы переплетаются, как она чувствует шершавость его кожи, полученную в работе и тренировках. Она не могла не думать о нём сейчас. Он всё ещё был незаживающей, кровоточащей раной в её сердце, ношей, которую она пронесла с собой сквозь все эти годы. Джинн судорожно, полной грудью вдохнула, когда Кэйа, найдя свой ритм, начал двигаться быстрее, его фрикции стали резче. Девушка зажмурилась изо всех сил, сведя брови. Ей было физически отвратительно, унизительно смотреть на его лицо в этот момент: распалённое, с блестящим от пота лбом, с полуоткрытым ртом. Она не хотела, чтобы этот образ отпечатался в её памяти. Только когда уже не осталось сил сдерживаться, Джинн разрыдалась. Она думала о том, какая же она мерзкая и слабая. Её настроение, её чувства качались, как маятник, метались из крайности в крайность. Внизу уже порядком всё онемело, и ей теперь было не хорошо и не плохо от движений Кэйи. Блаженство давно сменилось тяжёлым, гнетущим разочарованием во всём: в себе, в нём, в Дилюке, в цепочке решений и случайностей, что завели её жизнь в этот тёмный, безвыходный тупик. И самое ужасное, ей не дали в этот раз кончить. Кэйа постепенно, не сразу, прекратил двигаться. Он замер внутри неё, его дыхание было тяжёлым и хриплым. Затем он высвободил одну руку и взял её лицо, повернув к себе. Его ладони снова стали горячими. Джинн упрямо не открывала глаза, предпочитая темноту. Она представляла, какое у неё сейчас опухшее, красное, некрасивое лицо. Ей казалось, он смотрит на неё с брезгливостью, с таким отвращением, что даже не хочет продолжать. Тем более, как ею, такой, мог заинтересоваться он, когда у него, по её убеждению, уже есть Дилюк? Бедный, бедный Дилюк, — пронеслось в голове, — я бы так никогда не поступила с ним. Внезапно, почти не думая, Джинн обняла его. Несмотря на пульсирующую боль в запястьях, она вцепилась пальцами в его длинные, распущенные волосы, сжимая пряди в своих потных ладонях, и прижалась лицом к его плечу, к тому месту, где ткань рубашки уже промокла. Она плакала, громко и некрасиво шмыгая носом, она пыталась успокоиться, её ладони, сами того не желая, начали гладить его по спине, по напряжённым мышцам вдоль позвоночника. — Ты гадкий человек, Кэйа Альберих. — параллельно, сквозь слёзы, выпалила она. Уедет он у меня сторожить склад вёдер в Терновом порту. На месяц. Минимум. — закончила она уже про себя. Жаль, однако, что придумать веской причины разжаловать его из капитанов она сейчас не может. От вспышки этой бессильной злости она даже укусила его за то самое мясистое место между шеей и плечом. Не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать вкус соли на его коже. Она разомкнула веки, чтобы полюбоваться его реакцией через пелену слёз. Кэйа резко шикнул, отстраняясь от неё. На его лице, на мгновение искажённом недоумением и лёгкой болью, быстро проступило привычное, игриво-едкое выражение, то самое, с которым он обычно затевал какую-нибудь гадость. Прежде чем она успела что-либо понять или сказать, он снова припал к её шее. Джинн ойкнула, попыталась отодвинуться, но он не дал, его руки уже скользили ниже. Он спускался к её груди, его пальцы, ловкие и настойчивые, снова нашли пуговицы её пижамы, расстёгивая их. Джинн, в полной прострации, всё не могла понять: что, чёрт возьми, он делает. Наконец, соскользнув с кровати, Кэйа натянул штаны, скрывшись за дверью ванной комнаты. Та закрылась с негромким щелчком, оставив Джинн в тишине, нарушаемой только её собственным прерывистым дыханием. Она лежала неподвижно, затем медленно, с трудом приподнялась на локтях. Глубокие, судорожные вдохи и выдохи разрывали грудь. Она потерла запястья, где кожа горела огнём, а под подушечками пальцев прощупывались влажные, липкие полосы ссадин. Её взгляд, остекленевший и невидящий, начал медленно, методично скользить по комнате — по спинке стула, где висела её куртка, по комоду, по полу у кровати. Она искала сияние своего глаза бога. Затем до её уха донесся отдалённый, но отчётливый звук льющейся воды, плеск, а вскоре и лёгкие шаги. Дверь ванной приоткрылась, и Кэйа вышел, не затворив её за собой. На нём были только штаны, волосы, собранные в низкий хвост, казались влажными у висков. Он направился к кровати, его руки потянулись к ней, явно намереваясь взять её на руки, но Джинн оттолкнула его. Её движение было слабым, но полным непреклонного отвращения. Сама, цепляясь за край матраса, она сползла на пол. Холодные доски обожгли босые ступни. Не глядя на него, шатаясь, она прошла в ванную, с досадой осознав, что так и не нашла глаз бога. Перешагнув высокий борт старомодной ванны, она погрузилась в воду. Она была очень горячей, почти обжигающей, но Джинн этого почти не почувствовала. Вода еле доходила ей до груди. Хлопковая пижама моментально намокла, потемнела и тяжело обвисла, прилипнув к коже. Девушка расстегнула её пуговицу за пуговицей движениями, сбросила с плеч и выкинула тяжёлый, мокрый ком на бортик. И теперь она сидела совершенно нагая перед пустым дверным проёмом. Пока она медленно привыкала к горячей воде, пытаясь заставить дрожь в мышцах утихнуть, в соседней комнате стало шумно. Яркий, резкий свет, сменивший тусклые утренние сумерки, хлынул и в ванную из щели между полом и дверью, Джинн опустила взгляд на своё тело и застыла в ступоре. Всю её грудь, от ключиц до рёбер, покрывали сине-багровые засосы, неровные отметины, которые наверняка переходили и на шею. Запястья были украшены ужасающими браслетами из стёртой кожи: на красно-бордовом фоне блестела прозрачная сукровица, смешанная с присохшими коричневыми разводами запёкшейся крови. На бледной коже живота и внутренней поверхности бёдер застыли неприличные белёсые коросты — следы известного происхождения, которые Джинн решительно захотела стереть немедленно. Желудок внутри болезненно сжался, перевернулся. От созерцания того, что произошло, её чуть не вырвало прямо в воду. Она судорожно закрыла рот ладонью, сглотнув подкатившую к горлу едкую желчь, и насупилась, сморщив нос, пытаясь подавить спазм. Повертев головой, она поняла, что сейчас она действительно одна. Кэйа, намеренно или нет, дал ей эту передышку. Вылезти из ванны не было сил. По всему телу пробежала мелкая, неконтролируемая дрожь, а в висках застучало, закружилось. Еле держась за скользкий край, она перевесилась через борт ванны головой вниз. Её тут же начало душить. Она закашлялась глухо, надрывно, всей грудью, напрягая и без того ноющий живот. Что-то мешало в горле, застряло, царапало. Она давилась, пытаясь прочистить горло, пока наконец, уже после того как вода остыла и она кое-как отмылась, на кончике языка не почувствовала инородное тело. Она вытащила его двумя пальцами. Длинный тёмно-синий волос. Джинн чуть не вырвало снова. Она с отвращением дёрнула рукой, стряхивая липкую нить, желая, чтобы она отпала, исчезла, растворилась. Она обернулась на стук в дверной косяк. — У тебя там всё хорошо? — глухо донеслось через дверь. Джинн даже не ожидала, что теперь он вдруг озаботится границами её личного пространства. Но раз они снова, судя по всему, вернулись в рамки Магистра и Капитана, пусть и после всего этого, то в ней что-то слегка успокоилось. Это был знакомый сценарий, в котором можно было спрятаться, как и всегда. Глубоко вдохнув, она встала, вода с шумом хлынула с неё. Она взяла с крючка большой, тяжёлый, явно мужской халат из плотного тёмного бархата, накинула его на мокрые плечи. Ткань была прохладной и шершавой. Она плеснула в лицо пригоршней холодной воды, ощутив краткий, ясный шок. На ватных, непослушных ногах вышла из ванной. Её руки тряслись так, что она с трудом отперла дверь. Она вошла в спальню с напускной уверенностью в попытке вновь держать всё под контролем. Альберих рылся в своей походной сумке у окна. Услышав её, он поднял взгляд, Джинн недовольно осеклась, когда встретилась с ним. Он же скользнул по ней в бархатном халате, по мокрым прядям волос, прилипшим к щекам. — Где у тебя тут заварник? Вопрос доходил до сознания Джинн мучительно долго. Голова всё ещё тяжело пульсировала, мысли вязли, путались, всё не хотели вставать на свои места. Она просто смотрела на него безмолвно. Не дождавшись ответа, Кэйа лишь слегка вздохнул и продолжил свои поиски, перекладывая вещи в сумке с характерным шуршанием. Джинн устала тупо стоять посреди комнаты, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она доплела до кровати и опустилась на край, затем, с трудом подняв ноги, уложила их на матрас, повалилась на бок и подтянула ноги, укутавшись в халат. Глаза сами собой начали слипаться. Но Кэйа вырвал её из начинающегося забытья. Он позвал её по имени, негромко, но настойчиво. Когда Джинн распахнула глаза, её ослепили первые косые лучи солнца, бьющие прямо в лицо. Она тут же схватилась за голову, где боль ударила с новой силой. Всё тело ныло и ломило. Волосы на затылке не высохли, и мокрая холодная прядь мерзко касалась кожи её шеи. Она же прикрыла глаза всего на минутку, а оказалось, что проспала до самого утра, и, судя по теням, скоро будет обед. Он провёл с ней всю ночь. По свисту чайника на маленькой кухонной плитке стало ясно, что он уже успел не только умыться, но и позавтракать, обжиться здесь. Он мягко позвал её снова, ловя её заплывший, мутный взгляд. — О, — произнёс он с лёгкой улыбкой, которая не дотягивала до глаз. — Что-то я не рассчитал дозу. — Он наклонился ближе, аккуратно отодвинул её нижнее веко большим пальцем, проверяя белки её глаз. — Сходи-ка к местным врачам, сегодня же. Рекомендую тебе это как твой друг. Затем он всё так же мягко взял её руки, которые она безвольно держала на коленях. Он перевернул их ладонями вверх и на секунду приложился губами к её костяшкам. В тот же миг он что-то лёгкое, холодное и твёрдое вложил ей в сжатые ладошки. Джинн только медленно моргала, стараясь ровно дышать сквозь туман в голове, не до конца проснувшись и не понимая происходящего. — Откроешь, когда я выйду, договорились? — промурлыкал он ей прямо в ухо, его дыхание согрело кожу. Дождавшись её вялого, почти незаметного кивка, он лениво сполз с кровати. Накинул капюшон тёмного плаща на голову, скрыв лицо в тени. Помахал ей на прощание рукой с игривым, привычным жестом и юркнул за дверь, которая закрылась бесшумно. Джинн просидела в оцепенении какое-то время, глядя в пустоту. Потом медленно, будто против воли, разжала ладони. В руках лежал её Глаз Бога. Голубовато-мятного цвета кристалл холодно поблёскивал в утреннем свете. Джинн сжала губы в тонкую белую ниточку. У неё уже не было сил злиться на Кэйю. Не было сил ни на что. Она только смотрела на предмет в руках, и её большие пальцы медленно, почти нежно гладили его гладкую поверхность. Хорошо, подумала она с неким облегчением, что ей не пришло в голову взмолиться их Архонту в самый отчаянный момент. Иначе потом пришлось бы отвечать на миллион ненужных, завернутых в шутку вопросов от Венти, который наверняка бы услышал её мольбы. А что она могла бы ему сказать? Она представила, как говорит это вслух, легкомысленно махнув рукой: — А, Венти, да это так, просто мы с Кэйей клеили фонарики… Джинн улыбнулась про себя этой глупой отговорке, которая первая пришла в голову. Конечно, и ей очень бы хотелось, чтобы всё было именно так, что она могла прийти в Долю ангелов и, всхлипывая в кружевной платочек, поведать барду-Архонту душераздирающую историю. Чтобы он, хлопнув кулаком по стойке, поднял на ноги весь Мондштадт. Чтобы все-все — рыцари, торговцы — вступились бы за неё. Сказали бы хором, какая она бедная и несчастная, как она им всегда помогает, и все вместе торжественно прогнали бы Кэйю из ворот города, навсегда запретив возвращаться. Почему не линчевали бы? Нет. Даже в этих ядовитых, сладких фантазиях мести Джинн останавливала себя. Она не хотела заходить так далеко. Она была милосердна. И тут же Рыцарь Одуванчик встрепенулась, наткнувшись на более реальное препятствие. Лиза! Лиза умная. Она проницательна до жути. И она её подруга, она всё поймёт с полувзгляда, с полуслова. Ой, как же неловко будет, какой стыд! Нужно бы срочно придумать что-то правдоподобное. Ну, например, что она завела здесь, в Ли Юэ, бурный курортный роман с каким-нибудь загадочным незнакомцем, и у неё… внезапно открылись садомазохистские наклонности. Вот и все следы. Но нет, это не сработает. Лиза же её близкая подруга. Она не поверит ни на секунду, что Джинн, та самая Джинн, которая столько лет носила в себе любовь к Дилюку, могла так просто разлюбить, увлечься кем-то другим и в таком духе. Это провал. Продлевать отпуск она тоже не хочет. Не может. У неё работа. Гора дел. Весь Мондштадт за эти несколько дней без неё наверняка погряз в мелких проблемах и бумажной волоките, как она с тревогой считала. Возвращаться нужно. Возвращаться в свой кабинет, к своим обязанностям, к своему… статусу. К той жизни, где эта ночь должна будет стать просто плохим сном, небылицей. Она подошла к окну, отодвинула тяжёлую раму. Перед ней открылся вид на оживлённую утреннюю улицу в Ли Юэ. Дома с резными ярко-красными балками и карнизами кишели людьми. На изогнутом каменном мостике неподалёку неспешно прогуливались двое мужчин в форменных одеждах Фатуи, их лица скрывали безликие маски. Мир жил своей обычной жизнью. Он не рухнул. Убиваться с горя смысла не было. Она же Магистр. И умный, рациональный человек, как всегда сама о себе думала. Она всегда, в глубине души, знала, что Кэйа это человек с тёмной, скользкой душой, способный на подлость. Что ж, теперь он просто проявил себя во всей своей красе. Единственный неразрешимый вопрос, который царапал изнутри: ну почему Дилюк этого не замечает? Почему он позволяет этому… этому всему быть рядом? Она знала. О, как она знала, каково это — жить с разбитым, не заживающим сердцем, носить эту боль в себе годами. И потому… потому уж лучше пусть её возлюбленный, пусть навеки и не её, продолжает жить в своей, может быть, красивой лжи. В иллюзии, что брат, которого он защищал и в которого верил, не способен на такое. Пусть хотя бы он будет счастлив в неведении.