Глава 1. Нечестивое ремесло

Двенадцатый век. Русь трещала по швам. В Киеве было неспокойно. Воздух пах гарью и страхом, а солнце с трудом пробивалось через дым от дальних пожаров. Князья грызлись за власть, как бешеные псы, брат шёл на брата, а народ просто пытался выжить в этой мясорубке. Время было простое: либо ты бьёшь, либо тебя закапывают. Посреди всего этого бардака, в киевском посаде, стоял небольшой дом. С виду — обычная халупа, каких сотни. Но дым из трубы валил странный — густой, жирный, с тяжёлым сладковатым запахом. Хозяина звали Казимир. Соседи его сторонились, но уважали. Знали: если тебе нужно железо, которое рубит камень и кости, тебе к нему. Главные дела творились не в доме, а в глубоком подвале, скрытом от чужих глаз. Там Казимир и принимал особого гостя. На лавке, широко расставив ноги, сидел Ратмир — дружинник киевского князя. Здоровенный детина, весёлый и громкий, как гроза. Война его не пугала, она его бодрила. — Ну и времена, Казимир! — гаркнул Ратмир, опрокидывая в глотку кубок с медовухой. — Славная нынче сеча идет! Княже наш совсем озверел, дай Бог ему здоровья. Вчерась половцев гоняли, так я меч свой об их башки тупые погнул, сука! Железо нынче — говно, а не железо! Он с грохотом поставил кубок на стол и весело оскалился. Шрам через всю щеку дернулся. — Мне, мастер, надобен клинок такой, чтоб пел! Чтоб я им махнул — и улица, блядь, чистая! Чтоб не я его тащил, а он меня в бой вел. Сделаешь? Казимир сидел напротив, спокойный, как могильная плита. Он внимательно смотрел на веселого убийцу. — Сделаю, Ратмир, — тихо ответил кузнещ. — В такое лихолетье без доброго булата никак. Оружие должно быть продолжением руки. А рука должна знать, кого защищает. Казимир чуть наклонился вперед, глаза его блеснули в полумраке. — Скажи-ка, друже, а ждет ли кто тебя в тереме твоем? Ради кого башку под топоры подставляешь? Али пустой дом встречает? Ратмир расхохотался, хлопнув себя по ляжкам. — Пустой?! Да ты окстись! Жинка у меня есть, Любава! Краса, каких свет не видывал. Стан тонкий, а нравом — огонь-баба! Как вернусь с побоища, так она меня так встречает, что у соседей иконы падают! Люблю её, заразу, больше жизни. Ради неё, считай, и живой до сих пор. Казимир кивнул. Его лицо оставалось бесстрастным, но в голове щелкнул затвор. Пазл сложился. «Любава, значит. Огонь-баба... Больше жизни любит...» Кузнец знал секрет истинной стали. Обычная закалка — это для подков. Чтобы меч стал продолжением руки воина, чтобы он жаждал победы так же яростно, как и хозяин, ему нужен был вкус самой большой любви этого воина. Ему не хватало лишь одного компонента. Крови этой самой Любавы. Её живого мяса, в которое нужно погрузить раскаленный клинок. Меч должен "убить" то, что Ратмир любит больше всего, чтобы навеки привязаться к хозяину через эту жертву. Страшная магия, старая, как сама смерть. — Добро, — сказал Казимир, поднимаясь. — Будет тебе меч, Ратмир. Приходи через неделю. А пока ступай к своей Любаве. Милуйся. Ратмир встал, чуть не задев головой потолок, довольный и пьяный. — Бывай, колдун! — гоготнул он и вышел, хлопнув дверью так, что пыль посыпалась. Казимир остался один. В тишине потрескивали угли в горне. — Милуйся, пока она теплая, — прошептал он в пустоту. Уголок его рта дернулся в легкой, едва заметной усмешке. Работа предстояла грязная, но результат того стоил. Дом Казимира стоял особняком, словно зачумленный. Сруб его, потемневший от времени и дождей, казался не жилищем, а обугленным пнем посреди киевского посада. Бревна впитали в себя дух железа и древесного угля настолько глубоко, что ни один весенний ливень не мог смыть эту въевшуюся черноту. Внутри царил вечный сумрак. Окна, узкие, словно бойницы, были затянуты бычьим пузырем, пропуская внутрь лишь мутный, болезненно-желтый свет. Убранство горницы было аскетичным: грубый стол, жесткая лавка да топчан со шкурами. Ни уюта, ни тепла — лишь функциональная пустота и густая паутина по углам. Но истинная жизнь дома кипела под землей. Вход в подклет зиял в полу черной пастью. Здесь располагалась кузня — царство огня и стали, где стены были черны от копоти, а инструменты висели в пугающем, идеальном порядке. Однако за тяжелым стеллажом с заготовками скрывался еще один проход, о котором знал лишь хозяин. Там, в глубине, куда не доходило тепло горна, Казимир вырыл схрон. Это было сырое, глубокое помещение, укрепленное дубовыми плахами. Казимир долго экспериментировал с глубиной, закапываясь в недра киевской земли, пока не нашел тот пласт холода, где время словно замирало. Здесь было холодно, как в могиле. Он лично проверял: запах тлена и разложения не поднимался наверх, запертый толщей глины и хитроумной системой двойных люков. Сюда он приносил свой "материал". Здесь тела ждали своего часа, не тревожа соседей смрадом. В углу схрона темнел сложный механизм — система блоков и воротов, смазанная гусиным жиром, чтобы не скрипела. Это подъемное устройство вело в неприметный дровяной сарай на заднем дворе. Казимир был умен: он не таскал тяжести на спине. Лебедка позволяла бесшумно спускать вниз сопротивляющихся гостей или поднимать наверх уже безмолвные свертки, чтобы под покровом ночи вывезти их в лес. На отдельном столе, в стороне от крови и железа, стояли весы и ступка. Здесь кузнец толок сухие травы, собранные на болотах и в чащах. Белена, дурман, сонная одурь — он превращал их в серый, неприметный порошок. Грубый опиат, способный свалить быка. Казимир не любил лишней возни и криков; щепотка этого порошка в вине делала жертву покорной и вялой, превращая тяжелое тело в податливую куклу, которую легко затащить в мастерскую. А когда наступали совсем тяжелые времена и заказов на оружие не было, Казимир находил применение всему. При свете лучины он садился за верстак и доставал из мешка вываренные, отбеленные человеческие кости. В его руках, помнящих каждый изгиб, они превращались в изящные фигурки: свистульки, солдатиков, забавных зверушек. Работа была тонкая, мастерская. Никто из покупателей на торгу и помыслить не мог, что покупает своему чаду игрушку, выточенную из берцовой кости пропавшего купца или нерадивого бродяги. Для людей это были искусные безделушки, для Казимира — способ заработать копейку и тихая, мрачная насмешка над миром, который он так презирал. Как только тяжелые шаги Ратмира затихли в конце улицы, Казимир перестал изображать статую. Движения его стали резкими, экономными. Он запер дверь и подошел к старому сундуку. Крышка скрипнула. Внутри лежало тряпье — вонючее, серое рванье нищего, идеально подходящее, чтобы стать грязью под ногами. Но под лохмотья Казимир сунул не только свое тело. В рукав, в специальные ножны из мягкой кожи, скользнул узкий, хищный кинжал. «Жало». Он всегда брал его с собой на охоту. Пока он одевался, в голове, словно на бересте, проступали лица. Казимир обладал даром, который иные назвали бы проклятием — он помнил всё. Каждый изгиб металла, каждый оттенок пламени в горне... и каждый предсмертный хрип. У него была память, как зеркало — один раз увидел, и навсегда застыло. Он закрыл глаза. Двенадцать. Ровно двенадцать месяцев он «творит» по-настоящему. Двенадцать шедевров, двенадцать трупов, зарытых в лесах вокруг Киева. Двенадцать душ, вкованных в сталь. Любава станет тринадцатой. Число недоброе, чертово. Значит, и меч выйдет особенный. Самый страшный. Дом Ратмира стоял на отшибе, окруженный хлипким частоколом. Это была тяжелая, мрачная изба из потемневших от времени бревен, поднятая высоко над землей на толстых сваях — точь-в-точь как строили на северах, чтобы сырость не гнила пол. Внизу, под высоким крыльцом и клетью, зияла чернота — идеальное место для крыс и убийц. Казимир скользнул под этот настил. Вонь здесь стояла жуткая: гнилое дерево, плесень и собачье дерьмо. Но он терпел. Его уникальная память уже рисовала схему дома над головой, просчитывая, где кто стоит по скрипу половиц. Сверху доносился ор. — Ты где шлялся, кобель поганый?! — голос Любавы срывался на визг, от которого, казалось, сыпалась труха с потолка. — Опять зенки залил, скотина?! — Завали ебало, дура! — проревел в ответ Ратмир. Сверху грохнуло — похоже, кулак опустился на стол. — Я кровь проливаю, а ты мне тут мозг ебешь?! — Кровь ты проливаешь?! Ты медовуху литрами жрешь, боров! — Любава не унималась. — У людей мужья в дом золото несут, а ты — перегар да вшей! Вся слобода смеется! «Вон, — говорят, — Любава идет, жена того блядского мешка с дерьмом»! — Сука... — глухо прорычал Ратмир. — Убью, стерва. Вот ей-богу, пришибу сейчас! — Давай! Бей! — истерично заорала баба. — Хоть сейчас, хоть завтра! Все одно — жизни нет! Завтра же утром соберусь и к тетке в Березняки уйду! Пешком, блядь, через лес пойду, лишь бы рожу твою опухшую не видеть! Лучше пусть волки в овраге сожрут, чем с тобой, упырем, в одной постели лежать! Казимир, скрючившись под балками в грязи, хищно оскалился. «Березняки. Лес. Утро. Сама напросилась, милая». Он чуть сместил ногу, чтобы удобнее перехватить рукоять кинжала, и тут предательски громко хрустнула сухая ветка под сапогом. В ночной тишине звук был как выстрел пушки. Наверху мгновенно стихло. — Эт че за хуйня? — голос Ратмира стал трезвым и тяжелым. Тяжелые шаги загрохотали прямо над головой Казимира. Дверь распахнулась, и на высокое крыльцо вывалилась огромная туша дружинника. Деревянные сваи жалобно застонали под весом богатыря. Казимир вжался в грязную землю под крыльцом. Он видел сквозь щели в досках подошвы сапог Ратмира. Рука сама сжала кинжал. Если он сейчас спустится... если заглянет под настил... придется резать сухожилия и добивать в горло. Сложно, шумно, грязно. Ратмир стоял на краю крыльца, тяжело дыша. Ему нужно было всего лишь наклониться, заглянуть под бревна. Там, в тени, блестели глаза убийцы. — Кто там шкерится?! — рявкнул Ратмир в темноту двора. — Выходи, сучара, кишки выпущу! Богатырь покачнулся. Ему было лень. Смертельно лень и тяжело сгибать свое огромное, налитое элем и жиром тело, чтобы смотреть в грязь под дом. Медовуха шумела в голове, а пузо мешало дышать. — Тьфу ты, блядь... — Ратмир смачно харкнул вниз. Густой плевок шлепнулся на рукав Казимира, но тот даже не моргнул. — Пес, поди, соседский кости грызет, — пробормотал дружинник, махнув ручищей. — Или крысы возятся... Он постоял еще секунду, расстегивая штаны, и пустил струю прямо с крыльца в крапиву, в паре метров от лица кузнеца. — Пошла она в жопу, эта баба... И ты, пес, иди в жопу, — пьяно буркнул он, застегнулся и с грохотом ушел обратно в дом. Дверь захлопнулась. Казимир медленно, очень медленно выдохнул. Сердце билось ровно, как молот по наковальне. «Лень тебя спасла, боров. Лень и глупость», — подумал он, аккуратно стряхивая чужую слюну с рукава. Память зафиксировала этот момент навсегда: запах мочи, скрип досок и вкус страха, который на секунду коснулся его языка. Теперь он знал всё. Завтра будет славная охота. Тринадцатая.