Глава 1

2003 год, конец июня

      Жара стояла такая, что даже мухи на подоконнике замирали, обессиленные. Воздух в их общей с сестрой комнате был густым и сладким — пахло пылью, спелой черемухой за окном и дешевым лаком для волос, который Ольга щедро разбрызгивала перед зеркалом.         — Ну сколько можно вертеться? — Аня, сидя на краю своей кровати, нетерпеливо стукнула пяткой о ножку. — Мы уже полчаса как должны были выйти.         — А ты не торопи, мисс Умница, — Ольга, не отрываясь от отражения, провела кисточкой с тенями по веку. — А то опять в своих книжках закопаешься и с ума сойдешь. Тебе бы о жизни настоящей подумать.         Аня сжала губы.       Она не считала себя затворницей.       Просто шумные гаражи, водка из пластиковых стаканов и приставучие взгляды парней из компании Сашки Попова — все это казалось ей бессмысленной тратой времени.       Ей уже стукнуло восемнадцать, а мир был полон другого: страниц остросюжетных романов, планов уехать в Питер и поступить на журналиста, долгих прогулок с Янкой по вечерним улицам, когда они мечтали вслух о будущем.       Даже сейчас, на столе, под открытым учебником по литературе лежала закладка с расписанием вступительных.         — Я не с ума схожу, а к экзаменам готовлюсь, — возразила Аня, вставая и подходя к окну. — В отличие от некоторых.         Ольга фыркнула, закалывая волосы заколкой-крабом.       — Ага, готовишься. Потом будешь всю жизнь в этой дыре сидеть, как мама, если не перестанешь тупить.         Колкое замечание сестры звучало несправедливо.       Аня не тупила. А просто знала, что есть нечто большее, чем этот поселок, эти вечеринки и парни, которые после техникума видят себя только на заводе или в РЖД.       Она поймала свое отражение в стекле — темные волосы, собранные в небрежный хвост, простое ситцевое платье. Рядом с яркой, накрашенной Ольгой она казалась себе блеклой тенью.         — Ладно, — сдалась Аня, поворачиваясь к сестре. — Пошли. Но ненадолго.         Ольга лукаво улыбнулась, протягивая ей свою помаду.       — Вот и умница. Глядишь, и повеселишься. А там, кто знает... Может, и твой принц на белом «Жигуле» найдется.         Аня скептически взглянула на ярко-розовый тюбик, но взяла его. Возможно, сестра и была права. Хотя бы на одну ночь можно отложить учебники и конспекты.       За окном медленно садилось солнце, окрашивая улицу в золотистые тона.         Они вышли из своей комнаты, и густой, сладковатый запах лака для волос смешался с ароматом вечернего чая и старой мебели. В гостиной, в сизой дымке телевизора, неподвижно сидела Татьяна Никитична. Экран мерцал, освещая ее очки, а голос Малахова доносился из динамиков, взволнованный и настойчивый.       Мать не повернулась, лишь скользнула взглядом по дочерям, застывшим в дверном проеме.         — Куда это вы, стрекозы, намылились в такой час? — спросила она, не повышая голоса.       В ее тоне не было ни осуждения, ни тревоги — лишь привычное, чуть отстраненное любопытство.         Ольга, сияя заранее приготовленным триумфом, выступила вперед, словно выводила на сцену дрессированного медведя.         — Вывожу нашу затворницу в свет, мамуль! — объявила она, картинно взмахнув рукой в сторону Ани. — Спасаю сеструлю от неминуемого сумасшествия!         Аня фыркнула, подбирая с вешалки свою легкую ветровку.          — Не волнуйся, мам. Мы ненадолго. А если там будет скучно, притворюсь, что у меня приступ аппендицита, и сбегу. Уже репетировала. — она подмигнула матери, ловя ее сдержанную улыбку.         Татьяна Никитична медленно кивнула, снова погружаясь в голубоватое свечение экрана, где уже разворачивалась очередная семейная драма.         — Смотрите только, чтобы ваша «светскость» до больницы не довела, — бросила она им вслед, уже почти отстраненно. — И без звонков после одиннадцати. У меня завтра смена.         Дверь захлопнулась с глухим стуком, отсекая знакомый мир — запах чая и спокойную усталость материнских плеч.       И тут их накрыло волной летнего вечера, теплой, густой, пахнущей цветущим жасмином и пылью, поднятой недавно проехавшей машиной.         — Фух, наконец-то! — Оля, словно сбросив оковы, встряхнула волосами и звонко щелкнула застежкой своей сумочки. — А то прямо задыхалась там.         Настроение у обеих было приподнятое, показное — у Ольги и сдержанно оживленное — у Ани.       Воздух словно искрился, обещая что-то новое. Фонари рассекали темноту желтыми пятнами, и в их свете мотыльки танцевали безумный, последний вальс.       Оля уверенно повела сестру, взяв ту под локоть, ее каблуки отчетливо стучали по асфальту.         — Слушай, там Сашка с ребятами, — тараторила она, — и, кажется, тот красавчик с техникума, Игорек... Ты его видела? В прошлый раз он про тебя спрашивал.         Аня лишь улыбалась, глядя на темный силуэт сестры. Она сама чувствовала, как ее собственное сердце бьется чуть быстрее, — не от предвкушения встречи с Игорьком, а от сладкого чувства свободы и легкого непослушания.       Они свернули за угол, и знакомые улицы стали меняться. Аккуратные палисадники сменились глухими заборами, а из открытых окон уже не доносились голоса телевизоров, а неслись с хрипом гитара и приглушенный смех. Воздух пропах бензином и диким виноградом, оплетавшим старый сарай.         — Так, тут ближе, — Оля уверенно свернула в темный проулок между двумя гаражами.         Под ногами хрустел щебень. Из-за угла доносились обрывки музыки — что-то из «Кино», кажется, «Группа крови». И смех, громкий, молодой, бесшабашный.         — Готовься, затворница, — Оля обернулась к Ане, и в скупом свете луны ее глаза блестели озорно и предвкушающе. — Сейчас окунешься в настоящую жизнь.         Аня сделала глубокий вдох, ловя знакомое щемящее чувство — смесь страха, любопытства и смутной надежды.         Оля решительным движением отодвинула тяжелую, скрипящую дверь гаража, и на них обрушилась стена звука — грохочущая гитара, гулкий смех и густой, сладковато-горький воздух, смешанный из запахов бензина, пыли, дешевого табака и чего-то еще, острого и запретного — перегара.       Гараж был погружен в полумрак, освещенный лишь одной тусклой лампочкой под потолком, да красной точкой паяльника в углу, где возился Сашка Попов. В центре, на ящиках из-под пива, сидели Светка, девушка Сашки, и Игорь, тот самый «красавчик с техникума».       Они о чем-то горячо спорили, и Светка, хохоча, отбивалась от щекотки Игоря. Еще двое парней стояли в тени у дальней стены, их лица были скрыты, и только по низкому, грудному смеху одного из них Аня поняла, что они старше. Из другой, почти взрослой жизни.         — Наконец-то! — крикнула Светка, увидев их.         Все обернулись. Взгляды, любопытные, оценивающие, знакомые и незнакомые, скользнули по Ане. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам.         — Привела, небось, силком, — усмехнулся Сашка, откладывая паяльник и вытирая руки о засаленные джинсы.         — Сама захотела! — парировала Оля, уже пробираясь к ящикам и хватаясь за предложенную Игорем бутылку пива. — Развеять свою тоску по мировой литературе.         Аня стояла на пороге, чувствуя себя не в своей тарелке. Она узнала Сашку, Игоря, Светку — они были частью привычного фона жизни Оли.       Но те двое в тени... Один из них, тот, что повыше, прислонился к стене и смотрел на нее с ленивым, но пристальным интересом. Его лицо, освещенное краем света от лампочки, показалось ей одновременно грубым и притягательным. Второй, поменьше ростом, что-то шептал ему на ухо, и оба тихо посмеивались.         — Аня, проходи, не стесняйся! — позвала Светка, подвинувшись. — Это же Андрей и Серега, — кивнула она в сторону двух парней. — Из первой школы. Помнишь, я тебе про них рассказывала?         Аня кивнула.       Гараж казался ей огромным и тесным одновременно. Она поймала на себе взгляд того, что повыше — Андрея. Он не улыбался, просто смотрел, настолько прямо и открыто, что у нее перехватило дыхание. В его глазах читалась уверенность, граничащая с наглостью, и какая-то дикая, необузданная энергия.         Оля, уже освоившись, потянула ее за руку:       — Садись уже. Сейчас музыку нормальную поставят.         Аня опустилась на жесткий ящик, чувствуя, как под взглядом незнакомого парня ее спина становится прямой, а пальцы непроизвольно теребят край ветровки.        Грохот «Наутилуса» сменился чем-то задумчивым от «Аквариума», но общая тональность вечера не изменилась — шумно, тесно и душно.       Аня поддерживала общий разговор. Внутри все сжималось от желания оказаться дома, с книгой в кровати, но врожденная мягкость и дипломатичность делали свое дело — она улыбалась, кивала и даже отпускала пару колкостей в адрес Сашки, который с пафосом рассуждал о политике.         — Слушай, Ань, а ты, я смотрю, не только умная, но и острая на язычок, — Игорь, уловив паузу, подвинулся к ней ближе, его колено почти коснулось ее ноги. — Таких я люблю. — Он попытался обнять девушку за плечи, но его рука повисла в воздухе.         — Любишь, говоришь? — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос. Из тени вышел Андрей. Он легко, почти небрежно отстранил Игоря плечом. — Иди, Игорек, пиво свое допивай.         Игорь что-то проворчал, но отступил.       Андрей тяжело опустился на ящик рядом с Аней. От него пахло дымом, потом и чем-то металлическим, видимо, с работы. Он разлил по пластиковым стаканчикам что-то крепкое из потертой фляги и один протянул ей.         — На, согреешься. А то дрожишь вся.         — Я не дрожу, — возразила Аня, но стакан взяла.       Их пальцы на мгновение соприкоснулись, его были шершавые, в царапинах.         — Ага, конечно, — Андрей усмехнулся, и в его глазах, колких и насмешливых, плясали зайчики от лампочки. — Ты тут как инопланетянка среди нас, дикарей. — Он отхлебнул из своего стакана. — Оля говорит, ты в Питер, на журналиста собралась. И чего тебе там делать?         В его тоне не было злобы, скорее, неподдельное любопытство, смешанное с легким презрением ко всему «столичному».         — Воздух там другой, — парировала Аня, чувствуя, как в ней просыпается азарт. — И люди, наверное, не пытаются напоить незнакомых девушек из фляги в гараже.         Андрей громко рассмеялся, и его смех перекрыл на мгновение музыку.         — Ну, мы-то тут попроще, зато честные, — он наклонился чуть ближе. — А ты, я гляжу, с характером. Это мне нравится.          Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на губах.          Это было нагло, панибратски и совершенно неприлично. Но в его словах читалась такая мощная, звериная уверенность, что Аня, вместо того чтобы возмутиться, почувствовала прилив адреналина.         Разговор тек легко, вопреки всем ожиданиям. Андрей, отбросившую первоначальную браваду, оказался внимательным слушателем. Он не перебивал, когда Аня, разгоряченная и забывшая о среде, рассказывала о любимом фильме.         — «Классик»... С Гуськовым? — переспросил он, прищурившись. — Где он в бильярд играл? А что в нем такого?         — Не только о бильярде, — возразила Аня, ловя себя на том, что жестикулирует, словно на школьном диспуте. — Он о чести. О том, что у каждого своя правда. Мы с папой его раз десять смотрели...          Голос ее на мгновение дрогнул, и она замолчала, потупив взгляд.       Андрей ничего не сказал, просто дал ей время.         — А из писателей? — спросил он потом, чтобы сменить тему. — Кроме всех этих школьных зануд?         — Леонид Андреев, — выпалила Аня, вызывающе глядя на него, ожидая насмешки. — «Иуда Искариот». Ты читал?         Он усмехнулся, но не зло.         — Нет. Я больше по инструкциям к тепловозам. — Андрей посмотрел на Аню с живым интересом.          В этот момент в облаке сигаретного дыма и громкой музыки возникла Оля. Ее щеки пылали, глаза блестели от выпитого и всеобщего внимания.         — Андрей! Хватит тут умничать! Пошли танцевать! — она протянула к нему руку.         Все взгляды снова устремились на них.       Андрей медленно повернул голову, посмотрел на протянутую руку Оли, потом — на Аню. В его глазах мелькнула хулиганская искорка. Вместо того чтобы принять приглашение, он резко встал, опустошил свой стакан и протянул руку... Ане.         — Пошли, — сказал он просто, не предлагая, а констатируя факт.         — Куда? — растерялась она.         — На улицу. Воздух другой, говоришь? Проверим.         Оля застыла с протянутой рукой, ее лицо исказилось от обиды и злости.       Аня, на секунду замешкавшись, почувствовала, как ее пальцы смыкаются вокруг его шершавой ладони.       Андрей потянул девушку за собой, легко и сильно, обходя окаменевшую Ольгу и удивленную компанию. Они вышли из гаража, и ночной воздух, чистый и прохладный, ударил им в лица. Андрей не отпускал руку Ани.         — Ну что, будущая журналистка, — сказал он, глядя на темное небо, усеянное звездами. — Расскажешь мне про своего Андреева? Только, чур, без заумностей.         И Аня, к собственному удивлению, рассмеялась. Возможно, воздух здесь и вправду был другим. Или дело было в руке, что все еще сжимала ее пальцы, твердо и надежно.  

***

 

      Тишина ночного поселка оказалась густой и почти осязаемой после грохота в гараже. Фонари остались позади, и только луна, круглая и бесстрастная, освещала их путь к речке. Под ногами мягко хрустел песок, а в воздухе витал влажный, чуть сладковатый запах воды и цветущих ив.       Андрей шел рядом, и его плечо иногда касалось плеча Ани. Он закурил, и запах дешевого табака смешался с ночными ароматами, создавая странный, но не отталкивающий коктейль.         — Ну, так что с этим твоим Андреевым? — напомнил он, выпуская колечко дыма. — Чего он такого написал, что ты аж светишься, когда про него говоришь?         Аня засмеялась.       — Он писал о тьме в человеке. И о свете тоже. Как будто разрывается между ними.         Андрей задумчиво кивнул.       — Понятно, — он посмотрел на нее искоса. — А ты не боишься, что вся эта тьма тебя саму засосет? В книжках-то.         — Может, и боюсь. Но интереснее же.         Андрей фыркнул, но не стал спорить. Вместо этого он начал рассказывать о себе. Голос его, обычно такой громкий и нарочито грубый, теперь звучал спокойнее, почти задушевно.         — Я, например, от всей этой философии на рыбалку свалю. Удочки, костер, тишина... Это мое. Отец научил. — Андрей на мгновение замолчал, и в его тоне появилась несвойственная ему мягкость. — Он плотником был. Говорил, что в каждом куске дерева уже спрятана вещь, надо только ее оттуда достать. Я у него немножко перенял, могу табуретку смастерить или полку.         Аня слушала, завороженная.       Этот парень, который час назад казался ей этаким шутовским хулиганом, вдруг открылся с другой стороны — умелый, знающий цену тишине и помнящий уроки отца.         — А ещё «Агату Кристи» обожаю, — продолжал он, снова возвращаясь к своему привычному тону. — И «Кино», само собой. А вот эта вся попса — фигня.        Он что-то напел из «Как на войне», сбиваясь на словах, но попадая в настроение.         Аня смеялась, слушая Андрея.       Да, он говорил «ложить» вместо «класть» и вряд ли смог бы отличить Андреева от Астафьева. Но в его словах скрывалась такая искренняя, неподдельная страсть к жизни, такая простая и ясная картина мира, что это подкупало. Он был как тот самый костер на рыбалке, теплый, живой, собирающий вокруг себя.         — Знаешь, — сказала она, неожиданно для себя самой. — Ты удивительный. Как тебе удается всегда быть таким... веселым?         Андрей остановился, бросил окурок в речку и посмотрел на девушку. В лунном свете его глаза казались почти черными.         — А зачем грузить себя и других? Жизнь одна. Надо ее прожить так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно... э-э-э... проведенные годы.          Он снова корчил рожицы, пародируя заумные речи, но в его словах звучала своя, выстраданная философия…         Они дошли до старого деревянного мостика. Речка под ним текла темной, блестящей лентой, отражая луну. Андрей облокотился на перила, и Аня сделала то же самое. Плечом к плечу.       Молчание между ними уже не казалось неловким. Оно стало уютным, наполненным шепотом воды и стрекотом кузнечиков в прибрежной траве.       И Аня поймала себя на мысли, что ей не хочется никуда уходить. Ей было хорошо здесь, на этом старом мостике, с этим необразованным, грубоватым, но бесконечно живым человеком-праздником, от дурацких шуток которого у нее и вправду начинал болеть живот.         Луна, поднявшись выше, заливала серебристым светом его скулы и ее опущенные ресницы. Разговор постепенно иссяк, уступив место новому, более напряженному языку — языку взглядов и красноречивых пауз.       Андрей перестал шутить. Он смотрел на Аню пристально, без ухмылки, и этот взгляд был таким прямым и тяжелым, что у Ани перехватывало дыхание.         — Слушай, Мельниченко... — его голос стал тише, хриплее. — А ведь ты, когда не цитируешь своих умников, очень даже... ничего.        Он медленно, давая ей время отстраниться, протянул руку и поддел прядь волос, выбившуюся из хвоста.         Аня не отстранилась. Она чувствовала, как по ее спине бегут мурашки, а в висках стучит кровь. Это было страшно. И невыносимо желанно.         — «Ничего» — это комплимент? — выдохнула она, сама удивляясь, что может шутить в такой момент.         — С моей-то эрудицией? Еще какой, — он усмехнулся, и его пальцы, шершавые и теплые, скользнули по ее щеке к подбородку, мягко приподнимая его. — Я, вообще-то, с приличными девчонками не вожусь. Правило у меня такое.         — А почему со мной водишься?         — Потому что ты не скучная. Ты... как тот самый кусок дерева, в котором спрятано что-то красивое. Надо просто достать.         Это была самая нелепая, самая неуклюжая и самая искренняя метафора, которую она когда-либо слышала. И от нее у Ани екнуло сердце.       Книжные идеалы романтики, сцены из фильмов — все это вдруг показалось блеклым и ненастоящим по сравнению с тем грубоватым парнем на пустынном мостике, который говорил ей такие простые и такие оглушительные вещи.         Андрей наклонился ближе.       Аня видела каждую ресницу, каждую черточку на его лице, чувствовала его дыхание, с легким запахом табака.         — Аня... — прошептал он, а его шепот прозвучал не как вопрос, как — предупреждение.       Последний шанс отступить.         И Аня его не использовала. Вместо этого ее веки сами собой сомкнулись, когда его губы коснулись ее губ. Нежно. Неожиданно нежно для такого грубияна.       Не было ни бури, ни страсти, описанной в романах. Лишь тихая, щемящая ясность. Тепло. И ощущение падения в пропасть, падения, которого она, оказывается, ждала все это время.       Андрей оторвался, но лишь на сантиметр, лбом прикасаясь к ее лбу. Дышал неровно.         — Бля... — выдохнул он с какой-то обреченной радостью.         Аня открыла глаза. Мир не перевернулся. Он просто встал на свое, единственно верное теперь, место.       И на этом месте, в его центре, стоял он, пахнущий ночью, рекой и табаком. Реальность, оказавшаяся куда головокружительнее любой фантазии.         Андрей не спешил отстраняться, и его дыхание по-прежнему смешивалось с ее дыханием, теплое и неровное. Еще одно мгновение, еще один поцелуй, и Аня почувствовала бы, как теряет почву под ногами окончательно.       Но в самом уголке сознания, словно назойливый комар, зазвучал голос матери: «Без звонков после одиннадцати».       Девушка медленно, с сожалением, отодвинулась, положив ладонь ему на грудь, чувствуя под тонкой тканью футболки уверенный стук его сердца.         — Мне пора, — прошептала она, и голос прозвучал хрипло и непривычно. — Уже поздно.         Андрей не стал удерживать. Он лишь кивнул, его глаза по-прежнему пристально изучали ее лицо, словно пытаясь запечатлеть каждую черточку.         — Ладно, — сказал он просто. — Провожу.         Он не взял ее за руку, как раньше. Они просто пошли рядом, их плечи изредка соприкасались, и каждое такое мимолетное прикосновение отзывалось в Ане электрической искрой.       Ночь, еще несколько минут назад такая тихая и безмятежная, теперь гудела от невысказанных слов и обещаний. Они шли через спящий поселок, и Андрей снова стал тем самым болтливым хулиганом, но в его шутках теперь сквозила какая-то новая, бережная нежность.         — Так что, Мельниченко, — лениво протянул он, — Будешь тайком от мамы со мной по гаражам шататься?         — Только если ты будешь вести себя прилично, — парировала Аня, чувствуя, как расплывается в глупой улыбке.         — Ой, да? А это еще с чего? — он фальшиво возмутился. — Мне теперь, выходит, книжки твои тоже читать? Достоевского, что ли?         — Достоевского тебе рано. Начни с Чехова.         Андрей засмеялся, и его смех эхом разнесся по тихой улице...          Они дошли до ее калитки и замерли в нерешительности. Из окна гостиной пробивался тусклый свет телевизора — мама, наверное, задремала перед «Пусть говорят».         — Ну, вот и все, — Аня подняла на Андрея глаза. — Спасибо за... прогулку.         Андрей сделал шаг вперед, и его пальцы легонько, почти невесомо, провели по ее запястью.         — Значит, так, Аня. Завтра. После семи. Я тут.         Аня кивнула, не в силах вымолвить ни слова.         Андрей повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, засунув руки в карманы. Его силуэт быстро растворился в ночи.       Аня стояла у калитки, прижав ладони к пылающим щекам, слушая, как в ушах стучит ее собственное безумное сердце. Она не знала, что будет завтра. Не знала, что ждет их там, впереди. Но сейчас, пахнущая ночью и его дешевым табаком, она была абсолютно, безоговорочно счастлива…         Аня все еще стояла у калитки, прикасаясь пальцами к губам, будто пытаясь удержать их тепло. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчков и отдаленным лаем собаки. Внутри все пело и трепетало, как натянутая струна.         — Ну что, полетала на крыльях любви? — из темноты, от стены дома, послышался едкий, знакомый голос.         Из тени вышла Оля. Она скрестила руки на груди, и даже в скупом свете луны было видно, как искрится в ее глазах злорадное недовольство.       Аня вздрогнула, но не от страха, а от досады, что этот хрупкий, только что рожденный миг сейчас будут топтать грубыми башмаками.         — Оля, не начинай, — тихо сказала Аня, пытаясь обойти сестру.            Но Оля преградила Ане путь, язвительная улыбка не сходила с ее губ.         — Я же предупреждала, что вывожу тебя в свет, а не под венец. Ты не думай, что ты у него первая и последняя, — она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — Андрей Вольский — тот еще ходок. Балагур, душа компании, на следующий день уже и не вспомнит, как тебя зовут. У него таких, как ты, ботаничек-романтичек, на каждом заборе по десять штук.         Слова сестры должны были ранить, вогнать обратно в раковину стыда и неуверенности. Но случилось странное.       Они отскакивали от Ани, как горох от стены. Внутри нее все еще горело тепло от его прикосновений, звучал его смех, и эти едкие шутки сестры казались жалкими и пустыми.         Аня посмотрела на Олю — прямо, спокойно, почти с жалостью.         — Говоришь, на каждом заборе? — переспросила она ровным голосом. — Странно. А на моем заборе никого нет. Только я.         Аня не стала ничего больше объяснять, не стала спорить. Просто молча отодвинула сестру, прошла мимо и взялась за ручку двери.         — Аня! Ты потом не плачься! — бросила ей вслед Оля, уже без прежней уверенности, с ноткой злобы в голосе.         Но дверь уже закрывалась.       Аня прислонилась к прохладной деревянной поверхности, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Ей было плевать на все. Абсолютно. Пусть он ходок. Пусть балагур.       Она чувствовала то, что чувствовала. И тот миг, тот поцелуй — принадлежали только ей.       А слова сестры остались снаружи, в темноте, такой же пустой и холодной, как ее предостережения.