I

Пусть скажет что ненавидит. Пусть скажет что просто хочет подобраться поближе чтобы убить. — Нет ненависти, Эва, к кому угодно но не к тебе. Она тяжело выдохнула, наконец сдаваясь самой себе. А его руки нашли ее лицо, поднимая выше, заставляя встретится с ним взглядом, полным слез. — Плачешь?.. Да, плачет. Но как объяснить ему почему?.. Как объяснить, что не Реммао виной ее слезам, нe пережитый ужас прошлой ночи, а он. Он, такой, каким она позволила сама себе сделаеть его. Ведь у них нет будущего. Никогда не было. Их будущее вдребезги разбилось много лет назад, когда мать продала ее Сету. И ничто этот долг не искупит, даже звук его имени, так трепетно срывающийся с губ… — Амен… Ее погибель. И ее жизнь. Вся ее жизнь, ее душа, ее мир. Мать продала ее Сету, но она сама отдала себя ему. Полностью и без остатка. Теперь лишь он властен над ней. Над разумом и сердцем. — Прошу, скажи что ты меня ненавидишь. Прогони прочь. Прошу тебя… Потому что я так больше не могу… Она просила его. Умоляла. С безграничной верой, что он может дать ей то, о чем она так отчаянно просит. Боги верно смеялись над ними. — Я тоже так больше не могу. Его голос был твердым, не сорвавшись даже на последнем выдохе. На выдохе, с которым он шагнул к ней, заключая в объятия, притягивая к себе и целуя. Его голод взял над ним верх, и исступление с которым она отвечала не оставляло сомнений — голод этот был общим. Его руки обвили ее талию, с легкостью поднимая над землей. Даже теперь, почти забывшись в поцелуе, Эвтида не могла избавиться от мысли, что с такой же легкостью он бы свернул ей шею. Даже теперь, сидя перед ним на столе, разводя ноги чтобы дать ему возможность быть ближе, упиваться его силой, она все еще думала о том, что он мог бы переломить ее пополам, как тростинку. Так будет всегда. С ними так будет всегда. Этот стон, который вырвался из нее, когда требовательные губы Амена в спустились к шее, он останется в вечности, как и его шепот: — Останься… Будь моей. Эва почувствовала как по позвоночнику прошла дрожь. Не желание. Не желание горело в ней, выжигая саму сущность. Желание сладкое, терпкое, а это чувство… это чувство, навечно смешанное с болью… С этой болью, она выдохнула, зарываясь в его волосы: — Уже твоя. Расплата будет. Её не избежать. Ну и пусть. Сейчас она сидит, вопреки всему, уткнувшись лицом в грудь своего палача, вдыхая его запах. Сейчас она готова согласится на любую плату, лишь бы продлить это мгновение. И Амен хочет того же. Сколько раз он представлял себе как она сама придет к нему? Как сдастся его власти, отринув страх, выжигая пропасть между ними… Пропал… Амен пропал… Его чувства стали ему неподвластны. Ведь давно уже. Непозволительно давно. Прижавшись подбородком к темной макушке, эпистат заключил Эву в объятия, наслаждаясь теплом, что принадлежало сейчас только ему. Он чувствовал как горячие капли касаются его груди, и сердце, обычно безмолвное, тревожно шевелилось. Оно знало, это сердце, оно знало… — Прошу, скажи мне отчего плачешь? Чего боишься? Эвтида не шевельнулась в его руках, лишь тяжело дыша. — Боли. — Никто пальцем тебя тронуть не посмеет, клянусь тебе. — Другой боли боюсь, господин. Той, что только ты можешь причинить. Он сжал ее крепче, желая чтобы этот надрыв из ее голоса ушел, исчез, растворился в небытие… — Не смогу я тебе боль причинить. Не хочу… — Чего же ты хочешь? — Хочу чтобы ты рядом со мной осталась. — Сейчас?.. — Всегда. Всегда чтобы рядом была. Эва задержала дыхание. Только лишь потому, что казалось, если выдохнет воздух, вошедший в нее с этими словами, то и все то счастье, что родилось в ней, тоже уйдет. Должно уйти. Ведь нет у нее права на это счастье. Нет… — Я не наложница. Амен встрепенулся, отстраняясь. Совсем немного, чтобы хватило места поднять ее голову к себе, заставить посмотреть ему в глаза и увидеть, как ошиблась она в своей мысли о нем. Чтобы видеть как полыхнут ее собственные глаза, когда он почти сердито выговорит: — Мне не нужна наложница. — Кем же?.. — Хочу чтобы женщиной моей была. Он сильнее сжал пальцы на ее подбородке. Поцеловал. Коротко, почти невесомо, будто закрепляя клятву. — Беречь тебя буду. Увезу прочь из Фив, в столицу. Будешь хозяйкой в доме моем, и никто взгляда косого не бросит, все головы с уважением склонят. Эва молчала, пытаясь запомнить эти слова. Запомнить навсегда. Впитать их кожей, кровью, всей своей плотью и душой, ведь была уверенна — и в Дуате они ее не покинут. — И я сам твоим буду. Только твоим. Навечно. Дыхание оборвалось. Его слова сломили ее. Окончательно. Так, как не удалось бы и бесконечной пытке. Она так не может. Ее черная как ночь душа так не может… Боль разлилась по всему телу, чистая боль, ничем более не скрытая. Эвтида зажмурилась, глотая слезы. Вырвала лицо из его пальцев, снова зарываясь лицом в грудь. Шарила руками по спине, жадно воруя его тепло. Жалась все ближе, желая вобрать в себя его запах. Такой пьянящий. Такой… родной. Единственное родное что у нее есть. Что у нее когда-то будет. — Амен… — она шептала, покрывая поцелуями его бледную кожу, а слезы катились из-под крепко стиснутых век. — Мой Амен… — Твой, госпожа, — он сам дрожал от того, как нравилось ему это обращение, — только твой. Он зарывался пальцами в ее волосы, выцеловывал каждую прядь, шелком мажущую по губам… Они тонули. Знали это. Так хорошо знали… Вода смыкалась над ними и вопрос был лишь в том, кому хватит смелости вынырнуть первым. Эва тяжело всхлипнула. — Прости меня. Прости меня, господин… Пальцы в волосах сжались сильнее. Амен не отстранился, но замер. — Молчи… — Не могу… — Молчи… Эва качнула головой, и он сцепил зубы, почти до хруста. Отстранился снова, глядя в ее глаза почти умоляющее. Он, охотник, бездушный палач, умолял свою жертву. — Мы ведь оба знаем правду. Ты знаешь правду. Всегда знал. Ее слова резали больнее самого острого клинка. Глупая девочка, спасение было так близко. — Правда в том что ты моя. Слышишь, Эва? — он сильнее сжал ее лицо, тряхнул, с тщетной надеждой выбить из нее эту глупость. — Правда в том, что я… — Замолчи! Со звериным рыком он впился ей в губы, снова и снова оставляя на них жестокие поцелуи. Только бы молчала. Только бы молчала… — Я ведь спасти тебя пытаюсь, глупая. Это признание. Такое страшное, такое невероятное… Услышь кто его, и жизнь обоих кончена. Но Эву страшит не смерть. Со смертью она свыклась, и приняла ее как вечную спутницу еще в тот день, когда впервые заглянула эпистату в глаза. Не смерть ее страшит. Другой яд льется по венам. Тот, который так сильно смешался с кровью, что и за всю жизнь его не вытравишь. Яд этот ей прежде был безразличен. А теперь жег. Жег, потому что те чувства что она в себе взрастила с этим ядом ужиться не могли. С этим ядом лжи… — Ты не сможешь, господин. — Смогу. Его голос горел яростью. На нее, что не желала замолчать, не желала в своем невыносимом упрямстве позволить ему в первый и в последний раз продать свою честь. — А жить с этим сможешь? Амен посмотрел на девушку, что все еще держала его. Не отталкивала, но вонзала ножи в сердце этим своим взглядом. Погибель. Погибель его в её глазах. А в его глазах — отчаяние. И эта тишина вокруг… — Верь мне, господин, прошу тебя, я бы душу отдала чтобы всю жизнь рядом с тобой быть. Но душа моя черна, так какой наша жизнь будет? — Такой, как я захочу. Власть моя и сила это решать будут. Его хватка не слабела и взгляд мягче не становился. Если бы Эва оступилась, он бы поймал. Если бы приняла его над собой, отказалась от безумства — он бы забыл. Он бы сдался ей снова… Но… Сердцем и душой Амен знал, что она права. Знал, что слова ее — истина, которую он впервые в жизни предпочел лжи. Разве не имел он на это права? Он всю свою жизнь отдал фараону и Египту. Ни разу с дороги не сошел, ни разу чести и верности не предал. И никогда наград за это не просил. Не заслужил ли он для себя хоть крупицу сча… Слово замерло в голове, расколов мир. А в сердце сгущалась тьма. Истина, истина, истина… Истина была в устах Дарующей жизнь. Истина из него жизнь выдирала. Он знает. Всегда будет знать. Всегда будет смотреть на нее… так. Так как сейчас, когда она с тяжелым всхлипом наконец находит в себе силы подняться на ноги и отойти на шаг. — Так пусть решают. Он дернулся к ней, но Эва отступила снова. Пусть смерть, но отравлять его ложью, что так ему ненавистна она не станет. Ведь ложь отныне и ей ненавистна. — Верховный эпистат, я сдаюсь твой власти и милости, чтобы они вершили надо мной справедливый суд. Мое имя Эвтида Меренсет, — она замерла, когда полное имя впервые за много лет сорвалось с уст, и сама не узнала свой голос, когда следом выговорила: — Я шезму, господин. На лице Амена отразилась мука, не сравнимая ни с чем, что Эвтиде доводилось раньше видеть на человеческих лицах. Она возненавидела себя, прокляла… Слезы покатились из глаз, а эпистат резким движением выхватил хопеш, приставив к ее шее. Холодное лезвие было так близко, что жилка, так часто пульсирующая, грозила вот-вот быть порезанной. Амен не сводил глаз с этой жилки. Он хотел касаться ее губами, а не сталью. Глаза застлало пеленой. Может марево, но он… плакал?.. Долг стал между ним и Эвтидой. Нет. Эвтида сама, собственными руками возвела его долг между ними. И улыбнулась, горько, положив свою тонкую ладонь на его лицо. — Я смерти долго боялась, но если мне суждено от твоей руки умереть, она моим счастьем будет. Ненавистная. Проклятая девчонка. Ненавистная!.. Он отбросил хопеш в сторону, и отступил назад, только увеличив пропасть между ними. Ненавистная!.. Одними губами, даже на шепот не сорвавшись, вымолвил для себя одного: — Любимая моя… Она не услышала. Увидела только беззвучное шевеление губ и ждала. Своего приговора. — Уходи. — Голос не дрогнул. Слезы высохли. — Убегай прочь, гнаться не стану. И искать не стану. Но если доведется мне когда поймать тебя… Что сделаешь, эпистат? Убьешь? Сейчас не смог, но сможешь потом? На что надеешься? Что годы из тебя чувство вытравят? — Смертью твоей стану. Эвтида проглотила вставший в горле ком. Она знала что будет так. Иного на ее судьбе не напишешь, как не старайся. Но маленькая девочка внутри нее, что дышала так слабо и ненадежно, все еще верила, что он ее не отпустит. Девочка теперь умерла. И ее не оплакать. Эвтида бросила последний взгляд на Амена, молча прощаясь. Развернулась, ступая к двери. Задохнулась собственным дыханием, когда сильные руки обхватили ее сзади, прижимая к горячему телу. Её рука застыла в миллиметре от дверной ручки, и легла на сильное предплечье, упирающееся в горло. Амен держал ее, позволяя себе последнюю в жизни своей слабость. Снова целовал волосы, пахнущие ягодами и мятой. — Зачем, Эва? Мы ведь могли быть счастливы. Я был бы твоим! Зачем?.. Зачем?.. Потому что ты не простишь себя, господин. Потому что сердце твое всегда будет знать правду, и ложь, что ты сам себе выдумал, тебя погубит. Потому что я не желаю смотреть как все то, что меня влечет в тебе погаснет, окутанное тьмой, что ты пустишь в себя чтобы меня защитить. Ты смерть моя, а я твоя погибель. — Зачем?.. — Затем, что я люблю тебя. Амер резко развернул ее к себе, нависая как скала. Впился в губы, словно надеялся, что этого поцелуя ему хватит на ту вечность, что ему без нее отмерена. Он прощался. Он с ней прощался. Укусил губу, до крови, и почувствовал соль на языке. Если боги милосердны, более он ее крови не прольет. — Прощай, Эвтида. Она не ответила, выскользнув за дверь быстрее тени. Амен почти закричал, со всей силы ударив по столу. Эва зажмурилась, услышав грохот за спиной. Хотела кинуться назад… Но ноги повели прочь. От лагеря, от Фив, вперед к красным пескам бесконечной пустыни. Она бежала так долго, что перестала чувствовать хоть что-то. Вокруг был только бесконечный горизонт и песок. Песок был на лице, на груди, в волосах… Везде где он ее целовал теперь был только песок. Эвтида рухнула на него, пуская песок даже в легкие. Безумная резь смешалась с дыханием. Вот и славно. Она умрет здесь, и все кончено. Ни боли, ни его глаз, ни… любви. Ему не придется делать выбор и жить с ним. Между ними не будет лжи. Только истина. — Ц-ц-ц, шезмочка, а ты упрямее чем я думал. Голос заставил Эву только хмыкнуть в ответ. Над головой зажглись алые глаза. — Ты могла свой долг за раз искупить. И с мальчишкой своим поговорить. А ты выбрала… Свободу. Я выбрала свободу. В голос она не сказала ничего. Только улыбалась, как безумная. И плакала. — Знаешь ли ты, что сотворил человек, которого я хотел отыскать во сне твоего эпистата? Знаешь ли, сколько жизней могла сохранить, если бы сделала это? Сет злился, стоя над ее обессиленным телом. Разве мог он знать, что даже тысяча жизней не стоили того презрения, что обрушилось бы на нее во взгляде Амена, когда он понял бы, что она с ним сделала? И Исман понял бы ее. Он бы понял… Эвтида молчала, и даже уже не плакала. Слезы кончились. Осталась только сумасшедшая ухмылка. — Ну раз так, — вкрадчиво, с уверенностью куда тверже чем раньше, выговорил Сет, — тебе придется искать этого человека в других местах. И пока не найдешь его — долг твой не будет уплачен, а душа твоя будет моей. Эвтида зажмурилась, теряя сознание. Последнее что почувствовала — как сильные руки подхватили ее, неся сквозь красные пески.