Глава 1. Золотая клетка/Король, что носит маски

      Ева узнала, что некогда благодатный Рай вполне может обернуться тюрьмой, только после смерти.       Здешний Свет больше не грел её души, не согревал кожу, подобно солнечному свету. Он светил ровно, бесперебойно, отдавая стерильной чистотой. Постоянно.       Напоминая ей преследующий каждое её движение взгляд Адама. Куда менее невинный, разве что.       Муж был рядом постоянно. Удушающее близко, как никогда прежде. Ежеминутно. Его присутствие ощущалось и напоминало о себе следом ладони на запястье, которое он всегда сжимает чуть сильнее необходимого, словно опасаясь, что если Адам не переломает ей кости, то и она сбежит от него, как это сделала Лилит.       Поэтому он не отпустил её даже в посмертии.       Он твердил ей, что спас её.       Заперев. Ограничив. Опять!       Что Ева должна быть благодарна ему.       За золотую клетку без входа и выхода, о которой не знал никто, и куда не мог ступить кроме него!       Что без него она бы… пала. Прямиком в самые пучины Ада, чтобы составить компанию ужаснейшим грешникам, которые растерзали бы её и глазом не моргнув, ведь вход в Рай ей был заказан после её предательства наказа Божьего.       Ева молчала. Каждый раз. Ведь о последствиях пререканий знала лучше.       Она уже давно приучила себя молчать. Даже когда внутри кричала, как и любая мать, вынужденная наблюдать за страданиями своих детей, теряя их одного за другим, она не проронила ни слова.       Ночами, если здесь вообще были таковые, она, пленница в месте кое некогда звала домом, сидела у края заоблачных террас и глядела вниз. Туда, где, по слухам, разверзся Ад. Туда, где царствовали порок и больно, но существовала извращённая честность. Где никто не притворялся, что всё в порядке, а мир всё ещё идеален и безгрешен.       Иногда ей снились крылья. Белые, обожжённые, падающие, словно снег на пепелище.       Она не знала чьи.

***

      Люцифер был королём Ада. Провозглашённым, коронованным, номинальным.       И его всё устраивало, ведь для самого падшего архангела Ад уже изначально был сродни фоновому шуму.       Это Лилит нравилось возиться с грешниками и демоническими порождениями, она чувствовала себя счастливее, будучи обожаемой, вовлечённой, делающей нечто, как ей казалось, важное. Люцифер же любил видеть её счастливой, а потому не препятствовал жёниным причудам, с улыбкой позволяя всё, что той заблагорассудится.       – Конечно, любовь моя, правь, изменяй Ад, как захочешь, у меня есть дела поинтереснее, чем возиться с этой скверной! – Сказал он тогда, поглощённый своим новым творением.       В конечном итоге… это вошло в привычку. И стало очередным из пунктов в длинной череде его фатальных ошибок.       Люцифер улыбался. Столь широко и зубасто, чтобы окружающие думали «Он ща голову мне откусит!», и не заостряли внимания на измученной бледности и тяжким кругам под глазами.       Шутил. Язвительно, недобро. Каждый раз норовя уколоть побольнее, чтобы никто и не помыслил сделать это первее.       Играл роль заботливого отца, потому что Чарли нуждалась в надежде. Даже если ему самому, так и трещащему по швам, её ой как не хватало.       Уверял, что всё под контролем. Что пусть Лилит ушла, но он справится.       Ложь была аккуратной. Отточенной. Не раз отрепетированной и сказанной с такой уверенностью, что он и сам, казалось, верил.       Но оставшись в одиночестве, дворец, который он спроектировал и создал самолично, без задорно смеха дочурки и тихого, но ощутимого присутствия жены, начинал казаться слишком большим. Слишком пустым.       Его посеревшее отражение в зеркале не моргающее смотрело в ответ. Глаза Светоносного давно не горели прежним светом, – он сомневался, что что-либо вообще способно вновь зажечь в них искорку прежнего любопытства, присущего тому светлому ангелу, которым он некогда был. Поэтому он так отчаянно цеплялся за каждый миг просветлённого вдохновения, добровольно отстраняясь от мира, подорвавшего его веру.       Он не отрицал, – это было бы лицемерием, – что это шло ему же во вред.       Иногда, в подобные часы тишины, он вспоминал Рай.       И Её.       Не как свой грех. Как сожаление, что терзало до сих пор, несмотря на все заверения Лилит, в том, что они всё сделали верно, что так было лучше. Но Люцифер знал. В конце концов, именно он, не Лилит, чувствовал каждого грешника, угодившего в его «царство».              Лицо и иные черты стёрлись – он очень старался, – под веками накопленных воспоминаний, но вот глаза… золотистые глаза, сияющие мягким светом, что могли заглянуть в саму душу, забыть не удавалось.       Люцифер никогда не позволял себе задумываться о Её будущем, кем она стала. В противном случае, не смог бы удержаться и не поискать Её след. В его мыслях всегда было место лишь для Лилит.              От того ещё больнее было осознавать реальность, что любовь не всегда спасение, какой бы истинной и вечной она не казалась.       Утешало лишь то, что Её в Аду не было. Он бы узнал.