Искры

Гул кастинг-холла напоминал Ангелине фоновый шум перед землетрясением — низкий, тревожный, полный скрытого напряжения. Воздух был густ от смеси запахов: терпкий кофе из автомата, сладковатый парфюм ассистенток, едкая нотка мужского дезодоранта и всепроникающий запах человеческого волнения. Она сидела в углу на пластиковом стуле, нарочито расслабленная, скрестив ноги в узких кожаных лодочках. Внешне — картина полного спокойствия. Внутри же всё сжалось в тугой, болезненный комок. Её пресловутая интуиция, которую поклонники «Битвы» обожествляли, а скептики высмеивали, сегодня не щекотала под ложечкой, а била тревогу, словно набатный колокол. Что-то должно было случиться. Что-то важное. Дверь в зал не открылась — её распахнули. И в проёме возник он. Максим Левин. Не просто вошёл. Он вполз в пространство, как дым, заполняя его своей ленивой, хищной грацией. На нём был идеально сидящий тёмно-серый пиджак поверх чёрной футболки, джинсы, на ногах — потрёпанные кеды, будто он только что вышел с утренней пробежки, а не со съёмок ток-шоу. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по сидящим в ожидании актёрам, на мгновение задержался на Ангелине. В этом взгляде не было ни любопытства, ни признания коллеги. Была быстрая, почти машинная оценка объекта: «потенциальная помеха» или «фоновый элемент». И тут же отскок. Он прошёл к свободному креслу у окна, откинулся в нём, достал телефон. Весь его вид кричал: «Мне здесь скучно. Давайте быстрее». «Левин и Изосимова на одну роль. Охренеть. Какая прелесть», — прошептал где-то за её спиной один из продюсеров, низкий мужской голос, полный циничного восторга. Идея, конечно, была безумной. А потому — гениальной с точки зрения пиара. Громкий блокбастер-катастрофа «Разлом». Не про мускулистых героев, а про мозги и нервы. Главные роли: учёный-сейсмолог Алексей, циник, верящий только в цифры, и врач-спасатель Карина, чья почти мистическая интуиция уже не раз спасала жизни. И на эти роли — два самых ярких, самых скандальных, самых ненавидящих друг друга медийных «экстрасенса» страны. Те самые, чьи словесные баталии на ТВ собирали рейтинги, сравнимые с футбольными матчами. Зрители должны были сходить с ума. Продюсеры — грести деньги лопатой. А они… им предстояло провести бок о бок три месяца съёмок. Их вызвали вместе. Режиссёр, Андрей Петрович, мужчина с умными, уставшими глазами и сединой в коротко стриженных волосах, пригласил их в середину зала. Без лишних слов вручил сценарий — один на двоих. — Страница сорок семь. Диалог в машине. За минуту до первого толчка. Покажите мне, — сказал он просто и сел в кресло, сложив руки на животе. Ангелина взяла сценарий, её пальцы чуть дрожали. Она ненавидела эту дрожь, этот признак слабости. Максим взял свою половину листов, брезгливо помял уголок, вздохнул так, чтобы это услышали все. — Поехали, — бросил Андрей Петрович. Максим начал. Он не стал «вживаться в роль». Он просто заговорил голосом своего героя — ровным, бархатным, напитанным ядом интеллектуального превосходства. — Ваши «предчувствия», Карина, статистически равносильны игре в русскую рулетку с шестизарядным револьвером. Только револьвер, — он сделал микро-паузу, — даёт более честные шансы. Пять к одному. Вы же предлагаете слепо верить в ноль. Ноль — это отсутствие данных. Пустота. Он даже не смотрел на неё. Он смотрел в пустоту перед собой, будто разговаривал с глупой, но навязчивой голограммой. Вспышка гнева родилась в Ангелине мгновенно, горячая и знакомая, как привкус крови после прикушенной губы. Она не играла. Она отреагировала так, как отреагировала бы Изосимова на Левина в студии. Её голос прозвучал резко, с металлической ноткой, перекрывая его бархатный баритон. — А ваша слепая вера в циферки, Алексей, слепа ровно настолько, насколько вы сами боитесь посмотреть в глаза тому, что нельзя засунуть в ваши формулы! Страху. Панике. ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ БОЛИ, в конце концов! Или для вас это тоже просто «недостаточный выброс кортизола»? В зале замерли. Воздух стал густым и колючим. Искра, проскочившая между ними, была почти физически ощутима. Максим медленно, очень медленно повернул к ней голову. Впервые за всё время он по-настоящему взглянул на неё. Не скользнул взором, а вгляделся. И в его холодных глазах мелькнуло нечто живое — не злость, а азарт охотника, нашедшего достойную добычу. Интерес учёного к аномалии. — Страх? — тихо, почти ласково переспросил он, и уголки его губ дрогнули в намёке на усмешку. — Интересная проекция, доктор. Вы проецируете свои фобии на научный метод? Продолжайте, это познавательно. Они продолжили. Диалог перестал быть текстом на бумаге. Он превратился в дуэль. Реплики летели как отточенные рапиры. Она парировала его холодную, отточенную логику вспышками эмоциональной, почти иррациональной правоты. Он ловко уворачивался, нанося удары в незащищённые места её аргументов. Когда прозвучало «Снято!», в зале выдохнули не просто облегчённо — с театральным придыханием. Продюсеры перешёптывались, их лица светились. — Браво, — пробормотал Андрей Петрович, не скрывая улыбки. — Будто всю жизнь друг друга ненавидели. Идеальная химия вражды. Берем. Вечером был ужин для прессы в пафосном ресторане. Ангелина, облачённая в строгое чёрное платье, отбивалась от вопросов с заученной, блестящей улыбкой, чувствуя, как затылок горит под его пристальным взглядом с другого конца стола. Он был душой компании. Шутил, остроумно парировал, и все вокруг смеялись. Она ловила обрывки его фраз, доносившиеся сквозь гул голосов: «С Ангелиной? Да мы как огонь и бензин в одной комнате с протекающей газовой трубой. Интересно, что взорвётся первое». Общий взрыв хохота. Она стиснула зубы, улыбка на её лице стала похожа на оскал. Она выскользнула на просторный, застеклённый балкон, зажав в пальцах бокал с тёплым шампанским, к которому так и не притронулась. Ночь была тёплой, но городской воздух казался спёртым. Звёзд из-за светового загрязнения не было видно — только мутное, оранжевое марево. — Сбежала от паствы? — раздался голос за спиной, низкий, узнаваемый. Она не вздрогнула. Как будто ждала. Не оборачиваясь, сделала глоток газированной воды, которая уже выдохлась. — От одного особенно назойливого проповедника, — сказала она ровно. Он фыркнул, прислонился к перилам рядом. В его руке был короткий стакан с темным виски, лёд позванивал о стенки. — Прямолинейно. Мне это в вас нравится. Свежий ветер в царстве всеобщего вранья. — Вам что-то нужно, Левин? — она наконец посмотрела на него. При свете городских огней его лицо казалось резче, усталее. — Пришли продолжить дуэль без свидетелей? Он отпил, не отводя взгляда. — Зачем вы согласились? — спросил он неожиданно, без предисловий. — На эту… дорогую пародию? У вас же, я слышал, Щепкинское. Классика, Станиславский, «не верю». А тут… — он мотнул головой в сторону зала, — пиар, бантики, катастрофа в 3D. Вопрос застал её врасплох своей прямотой и отсутствием обычной издёвки. — Деньги, — выдохнула она, сама удивившись своей честности. — Много денег. А ещё… азарт. Почувствовать под ногами не студию, а настоящую землю. Пусть и для того, чтобы она потом разверзлась. А вы? Вам, кажется, сам чёрт не брат на ваших шоу. Зачем лезть в кино? Он долго молчал, перекатывая лёд в стакане. Звук был громким в тишине балкона. — Мне надоело быть шутом, — наконец произнёс он тихо, и в его голосе не было ни капли игры. — Клоуном, которого выводят поругаться для рейтинга. Хочется… хотя бы на время притвориться человеком, который что-то спасает. А не только язвительно комментирует, как это делают другие. Их взгляды встретились и сцепились. В его глазах не было ни насмешки, ни маски циничного телеведущего. Была усталая, тяжёлая, неприкрытая правда. В этот момент он не был Максимом Левиным — медийной персоной. Он был просто мужчиной под грязно-оранжевым небом мегаполиса, у которого кончились силы на шутки. Он допил виски до дна, поставил стакан с лёгким стуком на каменный парапет. — Завтра на площадке увидимся, Изосимова. Не перегорите до утра со своими мыслями. Вы нам ещё нужны. Оба. И повернулся, чтобы уйти. На пороге застеклённой двери обернулся. — И кстати, на кастинге вы были великолепны. Страшно, но великолепно. Он скрылся в свете и гуле зала, оставив её одну. Ангелина медленно поднесла ладонь к груди, чувствуя, как бешено стучит сердце. Это было не от злости. Это было от осознания. Под маской самовлюблённого циника скрывался сложный, умный и по-своему ранимый человек. И это было в тысячу раз опаснее простой ненависти. Ненавидеть карикатуру легко. А вот разгадывать живого человека, с его усталостью, болью и неожиданными комплиментами… Это могло завести очень, очень далеко.