Глава 4

Тишина в квартире стала физически ощутимой. Она не просто присутствовала — она давила, густая и тяжёлая, как вода в ловушке для ушей. Вера проснулась в субботу от собственного сердцебиения, отчётливого и гулкого в этой непробиваемой тишине. Ещё до того, как открыть глаза, она знала: сегодня она не выдержит ни минуты в этих четырёх стенах. Они не защищали — они заключали в капсулу с её собственными, неизбежными мыслями. Она поднялась, и первое, что бросилось в глаза — полоска пыли на комоде, освещённая утренним серым светом. «Надо бы протереть», — промелькнула автоматическая, бытовая мысль. И тут же за ней, как тень: «Алекс всегда шутил, что я люблю наводить порядок в прошлом, а настоящее пускаю вразнос». Ком в горле встал мгновенно. Она резко отвернулась, зажмурилась. Нет. Не сегодня. Сегодня никаких мыслей. Одевалась торопливо, почти агрессивно, натягивая джинсы, худи, запихивая ноги в потёртые ботинки. Взяла камеру — не думая, по привычке, как берут паспорт, выходя в неизвестность. На лестнице споткнулась о развязавшийся шнурок, едва не упала, схватившись за перила. На улице влажная прохлада обжигала лицо, и это было отрезвляющей благодатью. Она пошла, не выбирая направления, просто вперёд, вдоль бесконечных одинаковых фасадов Норвуда. Прошла мимо знакомой пекарни, откуда всегда пахло корицей. Сегодня запах показался ей приторным, почти тошнотворным. Она ускорила шаг в сторону автобуса. Центр встретил её другим видом одиночества — коллективным, анонимным. Она влилась в поток на Ватерлоо, и какое-то время просто шла за людьми, отключая сознание, как щелчком. Затем села на случайный автобус, уходящий на юг, и устроилась у окна. За стеклом проплывали улицы, и она попыталась играть в привычную игру: придумывать жизнь людям в окнах проезжающих домов. Вот женщина поливает цветок на третьем этаже — наверное, она вдова капитана дальнего плавания, и этот кактус он привёз ей из Мексики. Вот в кафе за столиком сидят двое, не разговаривают — наверняка агенты спецслужбы, передающие информацию жестами. Но игра не шла. Все выдуманные сюжеты почему-то упрямо сворачивали в тупик, не давая ощущения азарта. Вышла у моста, не зная зачем. Ветер с Темзы рвал на ней волосы, леденил уши. Она достала камеру. Снимать людей сегодня было страшно — в их глазах могло быть что-то, что она не хотела видеть. Она стала снимать текстуры: ржавчину на перилах, пузырящуюся краску на борту баржи, причудливые трещины в асфальте, похожие на карты несуществующих материков. Щелчок. Щелчок. Механический звук успокаивал. «Я здесь. Я делаю это. Я не думаю». Обедать не хотелось, но она заставила себя зайти в закусочную. Заказала суп, который оказался одновременно будто безвкусным и слишком солёным. Ела медленно, рассматривая трещинку на белой тарелке. Вспомнила, как в детстве в такой же белой, но с синей каёмкой тарелке ей подавали куриный бульон, когда она болела. Мама сидела рядом, гладила её по голове. От этой памяти стало тепло и невыносимо больно одновременно. Она отодвинула тарелку. После обеда её накрыла волна бесцельности. Она зашла в большой книжный, бродила между стеллажами, проводила пальцами по корешкам, но не могла прочитать ни одной аннотации. Буквы расплывались. Потом — в парк. Сидела на скамейке и смотрела, как мать пытается утешить плачущего ребёнка. Звук детского плача, чистого и безудержного, пронзил её насквозь. Алекс лечил таких детей. Он умел их успокаивать. Боль, тупая и знакомая, разлилась под рёбрами. Она встала и почти побежала прочь. К четырём часам физическая усталость стала побеждать нервную. Ноги ныли, спина затекла. Она увидела вывеску кинотеатра и, не глядя на афишу, купила билет на ближайший сеанс, где просидела, не улыбаясь, глядя на экран, как на движущуюся стену. Смех других зрителей звучал приглушённо, как из другого измерения. Когда зажёгся свет, она ещё какое-то время не могла пошевелиться, чувствуя себя выжатой, пустой и беззащитной перед возвращением мыслей. И тогда, почти на автопилоте, она пошла к «The White Hart». Это было не решение, а мышечная память: там шумно, тепло и не нужно ни о чём говорить. Паб встретил её знакомым гулом и запахом — пиво, лук, мокрая собачья шерсть от чьего-то спутника у входа. Она втиснулась за крайний столик, заказала эль. Кружка была тяжёлой и холодной. Вера прижала ладони к стеклу, пытаясь отогреть, и закрыла глаза, просто слушая какофонию. И, конечно, в этой какофонии нашлись слова. Рядом у стойки, подвыпившие, спорили двое в рабочей одежде. — …четвёртого неделю назад. В Ричмонде. Маньяк, ясно же. — По телеку только и трубят об этом — перебил второй, его голос был хриплым и уверенным. — Если бы одного таким способом грохнули — то обычно какая-нибудь месть. А тут — четверо уже! Кошмар. — И не говори. Где гарантия, что я не следующий? Месть. Слово ударило не в голову, а куда-то под диафрагму, вызвав лёгкую тошноту. И тут же, как немедленная, постыдная ассоциация, всплыл образ: Питер Харрисон. Его безупречный, скорбный профиль на поминках. И та старая фотография. Джули, смотрящая на Алекса. Мысль пришла не как догадка сыщика, а как дурацкая, навязчивая мелодия от рекламы, которую не выкинешь из головы. «А что, если Питер? Мстит? Из-за жены? Из-за Алекса?» Она была примитивной, почти детской в своей прямолинейности. Как если бы, увидев сломанную игрушку, ребёнок тут же обвинил бы первого попавшегося взрослого. Вера внутренне содрогнулась. «Какой бред. Полный, абсолютный бред. У тебя травма, и твой мозг ищет простые объяснения ужасу. Ты строишь чудовище из воздуха и собственной подозрительности». Она чувствовала не страх, а жгучий стыд. Стыд за то, что её разум способен на такую дешёвую, чёрную сплетню. За то, что она могла хоть на секунду допустить такое о человеке, который просто… грустил. Слишком правильно грустил? Нет. Это уже паранойя. Но мысль не уходила. Она жужжала на задворках сознания, назойливая и неприятная. Не страшная — постыдная. И тогда стало ясно: мысль нужно не анализировать. Её нужно уничтожить. Вытащить, положить перед кем-то беспристрастным и безжалостным и услышать приговор: «Это клише. Это признак истерии, а не проницательности. Это мусор». Полиция? Сказать им, что её гложет подозрение, основанное на взгляде на фотографии и личной антипатии? Они вежливо кивнут и закроют дверь. Её рука сама полезла в карман. Пальцы, закоченевшие от холода кружки, нащупали телефон. Она не думала, просто набрала в поиске: «Шерлок Холмс» и сразу же наткнулась на блог Джона Ватсона. Прокрутила, почти не читая. Вот он, внизу. Адрес. 221б Бейкер-стрит. Частные консультанты. Не полиция. Не терапевты. Люди, которые, судя по всему, специализировались на странном. Может, они специализировались и на странных мыслях? Она придёт не с версией преступления. Она придёт как пациент с симптомом. «Вот, у меня эта… навязчивая идея. Я знаю, что она идиотская. Я сама от неё в ужасе. Скажите мне это. Скажите так, чтобы я наконец поверила и перестала себя за это ненавидеть». Это был жест отчаяния. Попытка душевной гигиены. Она быстро допила эль, встала. Ноги были ватными, но намерение — кристальным. На улице поймала такси, спешно, чужим голосом, назвав водителю адрес. Сидя на заднем сиденье, она смотрела, как вечерний Лондон зажигает огни, и думала не об убийце, а об очищении. Она представляла себе того высокого, неприятного человека, его холодный, всевидящий взгляд. Он посмотрит на неё, на её жалкую, надуманную теорию, и скажет что-то уничижительное. Резкое. То, что заставит её сгореть от стыда, но и освободит. Потому что это будет означать, что самое страшное, самое мерзкое — только в её голове. А в реальном мире есть только горе, случайность и одинокие люди, не умеющие горевать правильно. Такси свернуло на Бейкер-стрит. Она заплатила, вышла и, сделав глубокий, дрожащий вдох, посмотрела на тёмно-зелёную дверь с серебряной цифрой 221. Её сердце колотилось, как в день, когда она впервые переступила порог Национального архива. Только тогда она боялась не справиться с работой. Сейчас она боялась не справиться с собственным разумом.